Some say the world will end in fire,
Some say in ice.
From what I’ve tasted of desire
I hold with those who favor fire.
But if it had to perish twice,
I think I know enough of hate
To say that for destruction ice
Is also great
And would suffice.

iCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » iCross » Личные эпизоды » Вечер для памяти.


Вечер для памяти.

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://66.media.tumblr.com/e6916095c3ee42327aa123c12860aa76/tumblr_o84cl0QA2v1t9kej0o1_500.gif
http://66.media.tumblr.com/f9c1be088f5b845e16aea4fec17e443d/tumblr_o84cl0QA2v1t9kej0o2_500.gif

▲ Действующие лица:
Чарльз Ксавье, Эрик Леншерр
▲ Время и место:
После убийства семьи Эрика и до его встречи с Апокалипсисом. В первой после перелёта гостинице Германии.
▲ Краткое описание событий:
Um mich nur strahlendes Weiß
hier tief im ewigen Eis
hab ich den Kompass verlorn ©

Те, кто обрёк семью Эрика на смерть - поплатились за это. Застыли безжизненными фигурами, почти монументами среди металлических прутьев, пронзающих их тела. Оказались придавлены к земле их собственными орудиями. Оказались наполовину обезображены жидким металлом, а после убиты.
И больше Эрика в стране ничто не держало.

Поздний вечер. Рейвен рассказала о том, что произошло, и профессор Чарльз Ксавье использует Церебро ещё раз.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2016-06-04 11:21:55)

+4

2

Десять лет. Календарь услужливо гласит: июль тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Чарльз каждый раз срывает листы минувших дней, ощущая, как вместе с треском рвущейся бумаги колко ёкает сердце. Сколько еще времени должно пройти, чтобы «годовщина» наконец наступила? Ей всегда есть предзнаменование. «Шестьдесят второй. Столкновение с Шоу оказывается лишь никчемной мелкой рыбешкой в бескрайнем море, Эрик сам появляется рядом. Семьдесят третий, Логан приходит из далекого будущего, посланец во имя спасения, сталкивает нас против воли. Что будет на этот раз, я не в силах угадать. Единственное возможное действие – ждать и быть готовым ко всему».
Однако, жизнь любит изумлять, совершенно обескураживать себе подвластных. Светлым солнечным утром на пороге особняка стоит Рейвен. Дорогая названная сестра, маленькое круглолицое солнце для Ксавье, теперь уже взрослая, сильная, независимая женщина. Годы, проведенные вдали от отвергнутого ей самой дома, закалили характер девушки, как пламень закаляет сталь. Она не боится правды, не заботится о ее хлёсткости, произносит, как на духу. Двух слов хватает, чтобы Чарльз чувствительно, пусть и почти незримо вздрогнул, отводя взгляд. Он вернулся. И, увы, Эрик Леншерр канул в темных водах скорби, миру явился Магнето, черпающий воистину разрушительную силу из столь привычной ему боли.
Профессору не нужно использовать Церебро, чтобы чувствовать отголоски сильной, посекундно ноющей, бездонной муки. Устройство требуется лишь для того, чтобы определить местоположение старого друга более точно. Нужно прийти за ним, успеть, пока еще не слишком поздно. За поволокой отчаяния Эрик устало дремлет, выпустив всякий контроль, Ксавье же единственный, кто сможет. Дотянуться, пробудить, помочь. Ровно десяток лет он не вмешивался в жизнь Эрика, не напоминал ему о себе и не бередил собственные зарубцевавшиеся раны. То было время молчания, раздумий и смирения. Но не теперь.
В Берлине сегодня особенно душно. Облака тяжелые, невероятно густые, преисполненные сверхъестественной чернотой или, вернее сказать, мраком. Угрюмые многочисленные тени залегают в углах ворот, окон и дверей, на лицах, в фигурах памятников, между складками одежды прохожих. Место словно прониклось страданиями одной-единственной души, преобразившись в траур. Чарльзу все еще хочется думать, что это не так. Он спокойно переносит перелет, около часа едет в автомобиле и вскоре достигает назначенного места. Большой многоэтажный отель из серого кирпича. Витиеватые, выкрашенные в черное линии рисунка на железных воротах, кажется, хотят перекрыть путь, опасно поскрипывая, но благодаря посту охраны Чарльз все-таки попадает на территорию.
- Вам помочь, сэр? – учтиво интересуется водитель такси, склонившись ближе к открывшейся двери салона, его рука мягко покоится на спинке приготовленной коляски.
- Нет, благодарю, - вежливо отказывается Ксавье, самостоятельно перемещая тело с сиденья в кресло и привычно устраиваясь. Прибытие – самое простое, дальше будет гораздо сложнее, но профессор уже и не готовится. Он приложит все возможные силы, использует известные и неизвестные варианты, а затем… будь что будет.
Улыбчивая девушка за высокой стойкой рассказывает, как найти нужного постояльца, пока Чарльз держит два пальца у виска и внимательно смотрит на собеседницу. Третий этаж, триста двадцать пятый номер, ближе к концу коридора. В лифте Ксавье начинает испытывать стремительно нарастающее волнение. Первый этаж, слабо дрогнуло и ускорило ритм сердце. Второй – Чарльз крепче сжимает пальцами подлокотник, старается держать себя в руках. На третьем этаже выход, но с каждым сокращающимся метром становится труднее.
Нет. Тише. Не сейчас. Глубокий вдох и выдох. Закрыть на пару мгновений глаза, собраться с силами. Если не сможет он – никому не под силу. Рука тянется к двери. Стук, ровно три раза, и негромкий, доверительный голос:
- Эрик?...

+4

3

Ich will mein Leben leben und nicht mit ansehen
was mit euch geschehen wird ©


Расплавленный металл, льющийся сверху, сжигающий заживо хрупкую человеческую оболочку. Железные прутья, которые пронзают тела – ломаются рёбра, выворачиваются внутренности; всё то, что скрыто слоем мышц и кожи, представляется раскуроченным, явственным, наружным. Люди не кричат, потому что они не могут, они способны лишь глухо хрипеть и выплёскивать собственную кровь из горла. Люди – виновны. Если те, кто схватили Нину, удостоились быстрой и безболезненной смерти, то рабочие испытывают лишь малую долю того, что раздирает Магнето на части.
После того, как затихает самый последний, стены постепенно перестают ходить ходуном, потолок принимает исходное положение, электродвигатели за стенами и доменные печи занимают свои места, часть из них обагрена кровью, часть сжата до неузнаваемости, но возвращать им первоначальный вид никто не намерен. Это не месть и не правосудие – Магнето никого не осудил – он счёл, что так будет правильно. Естественное продолжение событий.
Если ты хочешь, чтобы я оставался убийцей, не вижу смысла отрицать. Это то единственное, что у меня прекрасно получается. То единственное, что я умею.

***
После небольшого городка в Польше Берлин кажется огромным, завоевавшим себе пространство с помощью толстых штырей в небо и серых плит, гранитно расползающихся по обе стороны излучины Шпрее и одновременно уходящих за горизонт, туда, где здания продолжают строиться. Лет через десять отсюда откроется совсем другой вид, но пока с балкона видны небольшие кирпичные дома (Магнето не любит кирпич) и трубы заводов.
В триста двадцать пятом номере отеля царит полумрак, который должен навевать дрёму, но для находящегося там мужчины это лишь повод и причина задуматься. Очертания предметов размываются, вносят разлад и сумбур в строго очерченный мир идеальных конструкций. Грохот в ушах.
Хенрик Гуржски. Меня зовут не Хенрик.
На смену неверию приходит боль, на смену боли – ярость, на смену ярости – пустота.
Когда Эрик открывает дверь, у него стеклянные глаза.
- Чарльз? - И он смотрит сквозь, через Чарльза – вряд ли осознавая это. Ему всё равно.
- Тебе не стоило прилетать.
…Слишком быстро прихватило очередными бессвязными воспоминаниями – шальная пуля, привкус металла на языке, тяжесть тела на руках – так же, как и сейчас. Вот только тогда песок забивался в сапоги, бомбы взрывались в воздухе, да и было это двадцать лет назад. Впрочем, параллели проходят вне зависимости от желания самого Эрика – на короткую пару секунд вместо безжизненного тела жены он видит искажённые черты лица Чарльза, узкие губы, повторяющие "нет, ты ошибаешься", ощущает неподъёмный вес на своих руках и едва не отшатывается от нежданного посетителя назад. Это уже слишком.
- Я не хочу... – Мужчина сглатывает, сжимает и разжимает кулаки – железные крюки в ванной комнате сгибаются и распрямляются. –  Давай всё расставим по местам. Я убил тех, кто был причастен. Меня начнут искать с прежним рвением. Ты знаешь это. Как и то, что ты не должен здесь находиться.
Давай ты будешь подальше от убийцы.
У нас неплохо получалось отстраняться. Десять лет.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2016-06-20 11:00:05)

+3

4

И в одно мгновение замирает весь мир. Кажется, что даже воздух из пространства временно исчезает полностью, становится сложно дышать, а воспринимать происходящее еще труднее. Чарльз ловит себя на единственной мысли - он никогда не готов к подобным встречам. Даже если за несколько секунд до них уверен в обратном. Нельзя сказать простое бесцветное "привет", услышав мягкое и хриплое "Чарльз?". Невозможно остаться спокойным, заглядывая в глаза цвета буйствующего, грозового неба жарким летним днем, выхватывая случайные мысли, крутящиеся на кончике языка, но не сорвавшиеся с губ слова. Невыносимо беспристрастно изучать дорогие черты лица, искаженные глубочайшей, выдержанной болью. И хочется сказать, сделать хоть что-то прямо сейчас, но... Ксавье беспомощно цепенеет. Лишь рука, покоящаяся на движке кресла, сжимает маленький рычаг до явного выступа вен под кожей. Чарльзу кажется, что если сейчас пройдет еще немного времени во взаимной тишине, то Эрик попросту захлопнет перед ним дверь и дважды уже не пойдет навстречу. Замолчит совсем, притворившись, что никого не встречал на пороге. Нарастающее беспокойство, напоминающее о себе в груди, словно бьющаяся в клетке птица, заставляет всё же встряхнуться. Профессор распрямляет плечи, поднимает голову и смотрит точно в глаза. Линия темных бровей чуть сдвигается, между залегает привычная решительная морщина, и Ксавье, наконец, спокойно, вкрадчиво произносит:
- Ты не должен оставаться один, Эрик, - "мне всё известно" или "жаль, что так вышло, но" ни к чему. Они оба знают, друг от друга никогда нельзя что-либо скрыть. Зато... Судьба всегда считает нужным напомнить об уникальной связи, обновить ее крепость и восстановить силу бессмертного притяжения. - Именно поэтому я здесь.
Вместе с преодолением первых, самых тяжелых слов в голове ожили, роем поднялись мысли, поначалу мешая сосредоточиться, сбивая с толку, а затем всё же подчиняясь владельцу и обретая более осмысленный, последовательный вид. Чарльз остается в дверях, он практически не двигается, лишь осанка упрямо смелая и взгляд прямой. Не пронзительный или укоряющий. Видящий, понимающий. Глубоко внутри ужасно и искренне тоскующий.
"Не захочешь впускать - я не стану проникать в твою голову, не посмею подчинять против воли, но и уйти не смогу. Останусь за дверью, на месте, ждать. По крайней мере, так я буду слышать тебя, Эрик. Слышать не только то, как ты дышишь, но и метания твоей израненной души, хаотичный шелест воспаленного донельзя сознания. Я хочу помочь. Выслушать. Уберечь тебя, пока еще не слишком поздно".
Большие часы на стене, кажется, отсчитывают секунды слишком громко. За плотно закрытыми окнами там, внизу, на улице вовсю кипит жизнь, вольничает дождь и непогода, всё идет своим чередом. И будто бы только здесь образовался безобразный, огромный разлом, который не скрыть и не склеить ничем из существующего в мире. Чарльзу холодно. Настолько, что кожа под светло-лиловым джемпером белеет, реагирует на неприветливый воздух, кончики пальцев стремительно немеют и с приоткрытого рта срывается судорожный, едва уловимый вздох. Сердце бьется случайно, неровно, чувствительно ухая, прилипая к ребрам, отзываясь где-то в горле. Однако, ему всё равно. Страх это, болезненная взволнованность или прочная вьюга друга - Ксавье справится. Ради него. Ради обоих. В его сердце всегда хватит тепла с головой на двоих. И он прямо сейчас просит принять это.
- Позволь мне, - вдруг звучит тише, больше походя на просьбу или мольбу, одними губами. - Позволь мне забрать хотя бы часть твоей боли.

+3

5

Я раскрашивал небо как мог;
Оно было белым, как белый день.

У Чарльза на руках выступают вены под кожей, и Эрик судорожно сглатывает, глядя на них – это кажется чем-то близким, не относящимся к вселенской любви Чарльза к людям, не относящимся к его великой цели спасти человечество от самого себя и научить общаться людей и мутантов. Это похоже – просто на Чарльза Ксавье, размышляющего о других и искренне за них радеющего. Похоже на страстного профессора генетики, доказывающего, что все способны измениться, что в сердце каждого есть место для добра и зла, да и то – абстрактные понятия. Ровно с такими же интонациями – глядя так же – Чарльз говорил о том, что убийство Шоу не принесёт ему мира.
Казалось бы – прошло столько лет, а Эрик до сих пор помнит мягкие, вкрадчивые ноты в голосе старого друга.
Ты не один, ты не один, ты не один – бьётся в виски, проникает глубже и застревает острой иглой, мучая рассудок – ...Не должен оставаться один.
- Почему я не должен оставаться один? Потому что снова убью? – Эрик напирает, спрашивает намеренно резко, хотя силы едва ли остались. У Чарльза прямой взгляд, на лице правильными чертами застыла уверенность, сочувствие, соболезнования.

Я лил столько краски на небеса
и не мог понять, откуда там тень. ©

Я пытался жить так, как ты говорил. Чёртовых десять лет прошли в мире и покое, пока я не поверил, что всё может забыться. Вот только поступки не забываются; то, что я совершил – сохранится в памяти людской, сколько бы времени не прошло. Нет никакого смысла в жалких попытках вернуть прошлое. Ни малейшего смысла. Меня не от чего уберегать, я всего лишь в очередной раз убедился, что обычная жизнь – не для меня.
Что удивительно, от сдерживаемой внутри ярости (и ещё глубже – глухого согласия и способности извлечь выгоду даже из такой судьбы) ничто металлическое вокруг не движется, застыло намертво.

- Ты не должен быть здесь, - механически повторяет Леншерр, в деталях представляя возможное воздействие телепата на своё сознание. Чарльз ни разу не использовал свои силы, чтобы остановить. Ни единого раза.
Помедлив, Эрик делает шаг в комнату от дверного проёма. Затем ещё один, пропуская внутрь. Пристально смотрит на блестящее в полумраке серебристым инвалидное кресло.
- Сделал правильный выбор. Осуществил свою мечту.
Он не произносит вслух и не поясняет свои слова – какой смысл, Чарльз поймёт и так. Только за последние дни Эрик Леншерр невольно узнал о школе для одарённых подростков в Уэстчестере. Кто-то недоумевал, что это за местечко для фриков – про него ходили самые странные слухи. Кто-то мечтал туда попасть. От Уэстчестера Эрик сохранил короткие вспышки воспоминаний и пулю в правом кармане рубашки.
В конечном счёте, от человека и места остаётся один только металл - всё прочее гниёт, разлагается и удобряет землю.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2016-09-07 19:18:46)

+3

6

Раненый загнанный, каждое мгновение мучимый болью зверь. Даже полностью свободный в своих действиях, мыслях и решениях он всё равно надежно заперт внутри себя. Тяжелыми кандалами стал сплав из отчаяния, гнева и части вины, он сильнее любой стали, прочнее самых изощренных прутьев клетки. Узник не может и не хочет вырываться, предпочитая в одно мгновение потерявшему краски миру свою темницу, сплошь окутанную тьмой. Мраком истерзанной, изъеденной души. Дар Эрика эманирует, вырывается нестабильными потоками, но физические силы почти на исходе. Чарльз делает глубокий вдох, и будто бы вместе с ним забирает из давящих стен комнаты, из выдохшегося старого друга всю ту чернь и тяжесть, что опустились на его плечи, переселяя внутрь себя. Он сможет пережить это, уничтожить, не оставляя ни следа. Эрик – нет. И даже если Леншерр не хочет помощи, собирается протестовать, профессор не отступится. Только не сейчас, когда мир в глазах одного человека уже рухнул, расколовшись на миллиарды крохотных острых частей.
- Нет, - немного помедлив, Ксавье подает голос, устремляя взгляд точно в выцветшие глаза напротив. – Потому, что вместе переносить утрату легче.
Он может смеяться. Прямо в лицо, громко и не сдерживаясь. Быть может, называя дураком или недальновидным идиотом, Чарльзу всё равно. Он не собирается отступать. Между ними за вот уже несколько десятков лет случилось множество разногласий и трудностей, пережить которые было сложно обоим, однако… Всё это в прошлом. Важно настоящее. Время, которое нужно спасти. Человек, которого необходимо удержать от падения в бездну.
«Непонимание» проносится кроткой подсказкой в голове. Чарльз улавливает и осознает мгновенно – Эрик загнан в тупик. Примерный семьянин, мирный житель, попытка просто обрести спокойствие и любовь на этой земле. Почему кто-то свыше столь вероломно забрал всё самое дорогое? Растерзал и рассыпал под ногами, заставляя смотреть? Где теперь была ошибка, если Леншерр приложил воистину титанические усилия ради изменения в себе? Ксавье делает еще один вдох. Лишь на долю секунды дольше закрывает глаза, а затем распахивает снова. Он не знает ответа на этот вопрос. Но по сей день желает для Эрика лучшей жизни.
Он говорит, что Чарльзу здесь не место, но впускает на порог. Аккуратно, беззвучно въезжая в комнату, Ксавье читает слова и действия между строк: в глубине души старый друг не хочет оставаться один. Но и не придется.
- Не должен, - эхом отзывается профессор, ненавязчиво наблюдая за движениями Эрика. Он молчит еще некоторое время прежде, чем спокойно, умело перемешивая истинную ласку с решительностью, добавит:
- Но хочу. Я хочу быть рядом с тобой.
Мечта. Да, она существует. Ранее Чарльз даже и представить не мог, что старое родовое поместье может стать гораздо большим, нежели просто домом. Это прибежище. Оплот для мутантов, а в скором времени и для людей тоже. Идея мира, союза, подлинного взаимопонимания как яркая, животворящая искра в душе. Рождает образы, многочисленные идеи, пути воплощения. Вера двигает вперед, а уверенность не позволит опустить руки. Верно. Сосуществование их рода с человеческим – одна из грез. Но другие… «Твое благополучие, Эрик. Ты заслуживаешь большего».
- Знаешь, я верю, - тихо, неспешно начинает мысль Чарльз, когда старый друг приближается. Его узкая ладонь с длинными тонкими пальцами оказывается совсем близко, и Ксавье практически бессознательно касается прохладной кожи своей, теплом, сосредоточенным на самых кончиках. Легкое движение вскользь, будто случайно. – Что всё еще будет хорошо.

Отредактировано Charles Xavier (2016-09-07 18:13:28)

+3

7

Боль постепенно проходит, но Эрик знает, что она не могла оставить сознание после простого нежелания её воспринимать: лишь после вмешательства телепата. Боль сменяется колющими ощущениями в висках, словно глухую тоску вытянули благодаря способностям Ксавье (Леншерр успел многое повидать и ощутить), а Эрик не хочет, не хочет, не хочет, чтобы Чарльз помогал. Чарльз не обязан, Чарльз не должен, даже Чарльз не способен забрать всю тяжесть потери и перенести на себя.
- Ты ничем мне не обязан, ничего не должен. Ничего мне не должен, – глухо, но чётко повторяет Эрик.
«Не должен, не должен, не должен», - звенит голос старого друга. «Ты не должен жизнь и не должен смерть, не должен отдавать мне столько же, сколько я отдаю тебе».
Меньше всего он желает оставаться в долгах и стремится удержать боль в центре воронки.
К чёрту всё, Эрик Леншерр умеет оставаться свободным и никому не должным. Умеет сохранять воспоминания.
Не забирай их. Ничего не забирай.
- Ты оптимист, Чарльз, всегда им был. – Пусть школа приносит ему удовлетворение, но он никогда не увидит то, что происходит в реальном мире, а если читает его мысли, сам способен заметить несостыковки с предоставленными данными о мутантах. Чарльз считает, что противоборство закончилось – сплошные глупости, недостоверные, лживые.
Я – лишь то, чем меня сотворили.
Чарльз напоминает о том, что могло бы быть, но никогда не будет, и это вдвойне тяжелее. У Чарльза такие же блестящие голубые глаза, яркие губы, вьющиеся каштановые волосы, и когда Эрик чувствует прикосновение к ладони, он с трудом останавливает себя от того, чтобы резко отдёрнуть руку. Вместо этого он кивает, отходит в полумрак комнаты и неспешно разрывает контакт, едва ли вскользь коснувшись. Общее будущее осталось в прошлом, незачем будоражить воспоминания, которые и так бьются в виски. Проклятая память. Никто тебя не звал. Никто не просил. Никто.
Ничего не будет хорошо, всё уже было – и перестало.
Злость напополам с непониманием опутывает рассудок, и Эрик на доли секунды чувствует только раздражение.
- Ты не... – Он резко сокращает расстояние между ними, хватается за подлокотники кресла, на котором сидит Ксавье, нависает сверху и выговаривает почти в лицо. – Ты не можешь постоянно верить. Не в то, что видишь перед глазами сейчас.
Перед глазами Куба, почему она так упорно преследует?
Хватит меня спасать, Чарльз Ксавье, я не один из твоих потерянных учеников.
- Вера не спасает. – Эрик сначала голодно, но чуть позже уже уверенно смотрит вперёд, часто дышит, медленно качает головой. Втягивает слабый утренний аромат и, подчиняясь внутреннему желанию, дотрагивается пальцами до чужих запястий, едва ощутимо надавливает, стремясь почувствовать пульс.
И снова отстраняется, сжимает зубы - благо, света почти нет, должно быть не видно.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2016-09-14 03:28:01)

+3

8

Чарльз помнит. Когда-то он смотрел в эти глаза, и видел в их цвете цельный, мгновенно очаровывающий пейзаж. Как великие, сильные волны темно-зеленых вод, имя которым Мысли, плещутся о невидимый берег. Их обнимает небо, грозовое, тяжелое, серо-синее, но оттого не менее прекрасное. За океаном в этом взгляде всегда таилось многое: кладезь воспоминаний и пережитых событий, минувших дней. Личный город призраков, колких ветров и фантомной боли. Изредка в нем мелькал свет, появлялось яркое серебристое солнце и опускалось тепло, которое хотелось черпать обеими руками, вдыхать полной грудью, чувствовать кожей. Жаль лишь, что мрака гораздо больше. И он, вырываясь за пределы, спускается в разум, сердце, становясь для Эрика серьезным соперником. Иной раз старый друг искренне хочет вырваться из его пут, нанести последний удар и оставить в центре своей сути столь необходимое ему тепло, однако... Враг зачастую слишком силен. И если бы только Леншерр не принимал бой в одиночку, если бы у него был хоть кто-то, способный поймать, предотвращая падение...
Чарльз вдруг жалеет. О шансе, повисшем в воздухе робкой догадкой, об упущенной возможности найти Эрика раньше. Встретиться еще много лет назад, чтобы быть рядом в смутное время, стать тем важным стержнем, надежным столпом, не позволяющим быть побежденным. Вместе они перевернули бы весь мир и не остановились ни перед чем. Леншерр мог стать легендарным, искомым героем, образом, запечатленным в книгах. Больно. Но в чем-то он сейчас прав. Ксавье слишком оптимистичен порой. И забываясь в детских мечтах, наивных туманных фантазиях, он уходит прочь от грубой дамы-реальности, оставляя ее в гордом одиночестве. Это проще, гораздо, нежели... Нет. Нет, нет и еще раз нет. Чарльз попросту не выжил, если бы не умел бороться. Яростно и отчаянно бороться за то, что дорого, близко сердцу, незыблемая часть его сущности. Его надежда, вера, уверенность в завтрашнем дне как сокрушающий меч, разящего удара которого враги совсем не ждут. Напрасно. Сила в любви, чести и преданности.
Эрик оказывается рядом, вплотную. Его тяжелое дыхание становится гулом в ушах, голос, подобный грому, прокатывается внутри тяжелым шаром, и взгляд больных, будто ослепших глаз вселяет секундный страх. Ксавье незримо вздрагивает, вжимается в спинку кресла от неожиданности... Чтобы затем податься вперед, вопреки всем внутренним суждениям и предупреждениям протянуть руки навстречу и не позволить старому другу отстраниться. Одна ладонь ложится на крепкое плечо, и пальцы сжимают его, мягко, но цепко. Другая касается поросшей щетиной щеки, соскальзывает по линии скул и вновь укрывает, чуть прижимаясь. Вновь взгляд точно в глаза. Чарльз не использует телепатию, он задействует самого себя. Никаких мутаций, ухищрений и обманов. Чистая энергия тела во имя успокоения мечущейся в агонии души.
- Иногда вера, - его голос едва заметно надламывается, Ксавье смолкает на несколько мгновений, однако упрямо тянется ближе, выше, смотрит и продолжает говорить. - Это всё, что у нас есть. Но именно она рождает завтрашний день. Позволяет нам обрести силы для того, чтобы сражаться дальше. Ты прав, я ничего никому не должен. Но я хочу и буду рядом с тобой. До конца. Ты слышишь меня?...

Отредактировано Charles Xavier (2016-09-15 19:38:22)

+3

9

Чёртов Чарльз со своей чёртовой верой.
Когда он поймёт, что слепая вера убивает? Вера нужна для сдерживания масс, направления людских потоков в необходимую сторону, во всей времена веру покупали и продавали, и не сказать, что это хорошо, но отрицать окружающую действительность невозможно. Если бы Эрик мог, он бы тряс Ксавье за плечи до тех пор, пока тот не очнётся и не прозреет.
Но Эрик задерживает взгляд на инвалидном кресле и не может пошевелиться.
Вот к чему привела твоя вера, Эрик Леншерр. Ты верил в свою правоту, как веришь до сих пор – и это стоило простреленного позвоночника молодого профессора. Или нет?
Эрик не сомневается в прошлом, а даже если вспоминает о нём, то лишь как о фиксированной точке во времени, которую невозможно изменить. Смерть его семьи останется ещё одним напоминанием о невозможности веры в ином контексте, кроме как ради дальнейшей пользы. Ничто этого не изменит, сухо думает Леншерр.
Вот только что-то колет в левом боку, когда чужая рука ложится на плечо. Эрик едва заметно вздрагивает, отвыкший от близкого контакта.
Слишком остро ощущается прикосновение к лицу – глупо и не к месту приходит мысль о том, что он сто лет не брился. Лезет же в голову всякое.
И надо бы ещё раз твёрдо сказать Чарльзу, что он не нуждается в его помощи, что он и сам знает, как поступать и что будет дальше (ничерта не знает), но вместо этого Эрик, не моргая, смотрит в глаза напротив – так, словно заранее стремится выяснить, сохранилось ли за ним право.
И целует – напористо, сильно, придерживая ладонью за шею и не позволяя отстраниться.
В ушах бешено стучит пульс, отсчитывает секунды с момента произошедшего невидимого взрыва, и тело как каменное, неповоротливое, жёсткое. Со стороны Эрик видит себя согнутым, в неудобной позе, наклонившимся к тому, против чьих взглядов он выступает, с кем непримиримо спорил.
...Тоска по которому бесполезна и лишена всякого смысла.
Пожалуй, Эрик и не умеет скучать. Или не хочет, что почти одно и то же. Тоска не даёт ни свободы, ни успокоения, она не движет вперёд и не помогает выжить; одним словом, она не нужна.
Эрика раздирало изнутри на части, когда он видел смерть дочери и жены. Но это была боль.
Боль и горечь – две составляющие его жизни, без них он едва ли представляет себя. В последние годы добавилась уверенность в том, что он сможет защитить тех, кого любит, если это понадобится. Беспочвенная уверенность, как оказалось.
Магнето никогда не сомневался в своей силе, но Эрику Леншерру её не хватило.
Поцелуй выходит вымороченным, Эрик отстраняется: губы внезапно саднят, в горле застыл непрошенный ком, от которого дыхание срывается сиплыми вздохами, а голова разом опустела.
- Да, я тебя отлично слышу.

+2

10

Феноменально. Чарльз уже не впервые испытывает подобное, но каждый раз искренне изумляется и цепенеет на несколько мгновений. Целостное мироощущение, немыслимо огромное, необъятное и усмиряющее своим величием вдруг сужается, концентрируется в одной-единственной личности. Исключительном человеке. Изумительном мутанте, подобных которому ещё не существовало. Только Эрик способен всего жестом или словом выбить Чарльза из реальности и, будто по команде, остановить бесконечный поток мыслей вперемежку с чужими голосами. Даже время замедляет свой ход, замирая, казалось бы, неумолимыми линиями стрелок на циферблате. Всё вокруг сливается в единое, цветастое пятно, вспыхивает ярко, а затем гаснет. Тлеет медленно, увядает. Всё, что важно - он. Имеют значение лишь его губы, слова и близость. Раньше Чарльз продолжал бы корить себя за эти слабости, настойчиво учиться противостоять некоей сверхъестественной тяге, отказаться, наконец, от болезненной, неминуемой связи, которая стала ненужной Леншерру. Окутывающая сизым, едким дымом обида и выдержанная, острая боль медленно сводили с ума, рождали приступы несвойственной ярости, опускали с головой в депрессию. Несколько лет назад Ксавье с трудом выбрался из могильной ямы, которую выгребал для себя сам, обеими руками.
Сейчас Чарльза трясёт. Бьет крупной, чувствительной дрожью, срывая дыхание. Пальцы белеют, теряют тепло, сжимаются крепче. Эрик вновь перевернул его мир, рассеял на крупицы и создал новый, непохожий ни на что более хаос. Пленник собственной души и истории, но господин всего мира для одного человека. Как же так вышло? В одно мгновение, более двадцати лет назад. Они бегут друг от друга, срывают голоса в гневе, обещают клятвенно никогда не встречаться, однако... сие словно предназначение. Единственно верный вариант. Подчинись или воспротивься - иначе не будет. Чарльз умён, проницателен, мудр, и это, откровенно говоря, бессмысленно. Парадокс их отношений он раскрыть не в силах. Остаётся наслаждаться, сквозь боль и время.
Он чудовищно тосковал. Вспоминал совместные поиски детей, приключения, принятия важных решений. Проведённые вместе ночи, многочисленные тёплые одеяла в постели, плотный навес под потолком, лампу с тёплым светом на тумбочке. Солнечные дни, шахматы на веранде, спонтанные занятия любовью в библиотеке или кабинете. Чарльз помнит, возвращая себе осколки радости и впечатлений каждый день, искренне довольствуясь ими, но, разумеется, не насыщаясь. Ему слишком мало. Ему нужен Эрик. С этой глубокой морщиной меж бровей и узкой полосой требовательных губ. С его сильными руками и красивой, слаженной фигурой. С его взглядом бездонных глаз и хриплым, решительным голосом.
- Услышь меня, - Ксавье медленно и вкрадчиво подтверждает слова, становясь на миг эхом. Его рука вовремя цепляет чужой ворот рубашки, не позволяя отстраниться совсем, только на несколько сантиметров. - И почувствуй.
Не произнося больше ни слова, Чарльз делает усилие и тянет обратно на себя. Вторая рука ложится на грудь старого друга, сгребает ткань одежды в кулак, держит надёжно. Телепат впивается в желанные, алеющие губы сам - терзая, сминая, проталкиваясь языком. Наполовину яростно, требовательно, неприкрыто страстно. Слишком дико даже для него самого, вопиюще неприемлемо, но... когда тот, кто много лет назад вероломно присвоил себе твоё сердце, наконец, снова оказывается близко, сдерживать океан солёной тоски и приторно сладкой любви не представляется возможным.
"Забирай всё, Эрик," - звучит в голове у обоих рваным, судорожным шёпотом.
"Я твой".

+2

11

...И всё же он скучал. Тоска и звериный голод накрывают с такой силой, что Эрик не успевает опомниться: губы Чарльза в непосредственной близости от собственных, и это топит сознание в глубокой бездне не то воспоминаний, не то ощущений – разобраться сложно. Разбирался в таких понятиях всегда Ксавье – с улыбкой всезнающего профессора Икс и с готовым ответом на любой незаданный вопрос. Расскажи, профессор, почему именно сейчас память подкидывает мне новые образы – всё твои телепатические штучки?
Масличные оттенки в полумраке на гладких матовых бёдрах, кажется, дотронься – непроизвольно соскользнёшь пальцами ниже, а пока только наблюдаешь за тем, как луч искусственного света меняет направление и ласкает светлую кожу. Пронзительный голубой взгляд, порой восхищённый, порой уставший или подавленный, но чаще с нотками лукавого самолюбования.
Шахматная игра в самолёте. Обволакивающее, погружающее в собственные мысли раздражение, направленное внутрь и извне. К раздражению тогда примешивалась муторная злость, отравляя каждый вздох, но это привычно. Сейчас – иное.
Чарльз смотрит так ясно, пристально, остро, как будто не было этих лет (были, совершенно точно были – жёстче обозначили складки у губ, проявили морщины на лбу), и Эрик сдаётся. В конце концов, только Чарльз Ксавье способен сделать с ним подобное.
Зрачки, и без того расширенные, заполняют собой почти всю радужку – так, что глаза темнеют, отливают сталью. До этого пару секунд он лишь отвечает, ничего не предпринимая, как вдруг срывается: с тяжёлым стуком левого колена об пол опускается ниже в глупой позе влюблённых (кажется, именно так предлагают руку и сердце?), сжимает подвернувшееся плечо, обтянутое лиловым свитером и тёмным пиджаком, горячее даже сквозь одежду, целует так, что дыхание срывается, а кровь ухает прямиком вниз, к паху.
Последние непроизнесённые слова звенят в висках так громко, что хоть об стену головой бейся, только не поможет.
И мира не остаётся.
Остаётся Чарльз: Леншерр тяжёлой лаской опускает руку на округлое колено и до сих пор не верит, что прикосновение неощутимо. Но когда – медленно, со скрипом –  вспоминает, то поднимается ладонью выше, ныряет пальцами под мягкую ткань и надавливает, гладит кожу живота. Вспоминая, обучаясь заново. Бестолковую мысль о процессе обучения и профессоре покрывает новая – старая – мысль, какие красивые у того губы.
Сколько бы лет не прошло, как бы не называли их другие мутанты и люди, – Профессор Икс, Основатель, Магнето, Создатель, – но в триста двадцать пятом номере отеля только Чарльз и Эрик, и никого больше. Последний гладит поясницу, лихорадочно оставляет неяркие следы на шее, снова возвращаясь к губам и не осознавая, как он жил без этого столько лет.
Вероятно, смиряла убеждённость в собственной правоте.
До конца, так ты говорил? Я хочу тебя – до конца. С этим твоим комплексом бога, с замашками убеждать людей в собственной исключительности. Если я готов признать собственное желание, чтобы ты забрал боль, то лишь этим способом.
Конечно, не для того, чтобы забрать что-либо.
Ты и так всё знаешь, просто прочти меня.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2017-01-16 00:06:15)

+2

12

Когда-то давно Чарльз Ксавье был известным дамским угодником. Комплимент там, коктейль для дамы здесь, красивые, заумные речи с томным взглядом из-под ресниц. В свое время это было одним из главных хобби, завлекающих и неординарных. Будущему профессору нравилось флиртовать и проводить вечера с красавицами, отдавать им свое внимание и взамен получать признание достойным кавалером. Пусть даже наутро, после завтрака в родовом поместье (на случай, если Рейвен тоже не ночевала дома), он вежливо прощался и больше никогда не пытался связаться или встретиться дважды. Играл, забавлялся, наслаждался лишь моментом. Ни капли серьезности, ни единой мысли об ответственности за свои действия. Чарльз думал, что знакомства, игры с симпатией никогда не обернутся расплатой... Пока без раздумий не прыгнул в бушующие волны моря вслед за неизвестным безумцем. Хотя, пожалуй, всё началось несколько раньше. Воспоминания о самой первой встрече кажутся неуместными, особенно странными сейчас, но они настойчиво проплывают перед глазами диафильмом, буквально не оставляют выбора.
Они пошли по следу Шоу, думая, будто преследуют благородную цель. В плане не было неточностей или сложных моментов, всё просто, коротко и ясно, как день. Но кто же знал, что взрезая гладкими боками морские волны, "Каспартина" поднимет со дна гораздо более ценные и интересные находки? Сокровища, именуемые правдой, неоспоримыми фактами. Один из них - живой человек. Мутант с поразительными способностями, прекрасным умом и большим, но чудовищно израненным сердцем. Эрик. Его боль и непреодолимая жажда расплаты ударили по Чарльзу хлестко, как тугие плети, заставляя широко распахнуть глаза, принять ощущения полностью и смотреть. Нет, спасать. Скорее. Уже тогда в сознании телепата зародилась одна-единственная, чуть пространная, однако чертовски верная мысль - они больше никогда не смогут расстаться. Как только профессор отыщет мстителя в темной воде, услышит его имя, тайные желания, прочтет, словно книгу, путь его жизни изменится окончательно. Приобретет иные оттенки, вторгнется в прежний шаблон мышления и выстроит совершенно новый, перевернет мир с ног на голову. И ему, Чарльзу, это понравится...
А что же потом? Десятилетия молчания, ссоры, резкие болезненные эмоции. Каждый из них когда-то едва не умер, жалея себя и проклиная другого. За боль, предательство, слепую ненависть. Вот только... было ли это всё? Крупицы, несерьезные игры, пыль в глаза. Можно врать кому угодно, только не себе.
Ты можешь сбежать от смерти. Но не от меня.
И Ксавье удивляется сам себе, безмолвно произнося эту фразу в унисон для двоих. Всхлипывает отрывисто, реагирует остро, когда узкая, широкая ладонь ложится на живот. Гладит, одаряет шершавой прохладой, оставляет незримые напоминания. Желание, столь темное и вязкое, оседает где-то внизу живота, обращается в спираль, стягивается с каждой секундой туже. Мысли Эрика, его тепло и тело, губы и руки - всё, на чем сконцентрировалась сейчас личная Вселенная Ксавье. В ответ он бросается как дикий зверь. Цепляет нервными пальцами одежду, держит крепко, избавляет ревниво. Рубашку, пропахшую пеплом, сырой землёй и отчаянием - прочь. Тонкую футболку, до последней нити погруженную в отчаяние и бесконечную агонию - прочь. Обнаженным Леншерр уподобляется скульптуре, необычайно красивый и тонкий. Кто сказал бы сейчас, что в нем кроется воистину могущественная сила? Чарльз смотрит осоловело и не может оторваться.

+2

13

И когда я от тебя сбегал? Ты находил меня даже тогда, когда я использовал шлем.
Первая шутка за долгое время, и от этого рассудок дробится, одна часть цепляется за прошлое, впитывает боль и гнев, вторая часть ощущает настоящее, испытывая Леншерра на прочность, когда знакомые руки раздевают, касаются кожи. Невозможно чувствовать всё и сразу, но жажда до человека, мутанта – единственного – распирает изнутри, подступает к горлу и заставляет дышать часто, отрывисто. Заставляет касаться сначала почти нежно, а потом неласково, не контролируя силу, сжимать бёдра, задирать свитер и избавлять от пиджака, а после дёрнуть за ремень в попытке оказаться ещё ближе. И целовать так, словно он перевозбуждённый подросток.
Выдержки не хватает, терпения тоже, да и зачем они, куда они – оказавшись без верхней одежды, Эрик мутным взглядом смотрит на Ксавье и не моргает, потому что чем больше он запомнит, тем больше с ним останется в будущем.
Всхлипывающий, откровенно желающий Чарльз заводит так, что в ушах начинает звенеть; сила подчиняется эмоциям, и коляска, скрипя, поднимается в воздух, долетает до узкой кровати, опускается рядом. Почти сразу оказавшись рядом, Леншерр наклоняется, чтобы урвать новый поцелуй, и не спрашивает разрешения, трансформируя кресло сначала в несколько пластов металла, поддерживающих, доносящих до постели, а затем обратно в ручки и сиденье.
Вид Чарльза, раскинувшегося на кровати, ещё сильнее кружит голову.

У Эрика и Магнето нет дома, они это знают. Зато когда-то у них была цель, задачи и бешеное стремление исправить мир, заставить каждого из живущих принять тех, кто отличен, а заодно признать несостоятельность человечества как вида – этого находилось достаточно для того, чтобы чувствовать себя полноценно проживающим каждый день. У Магнето были временные союзники, на каждого из них он в меру полагался, не строя иллюзий относительно их преданности, но зная, что против людей и их Правительства они будут сражаться за него. У Хенрика была иллюзия мирной жизни – признаться, достаточно длительная иллюзия, но всё же мираж, туман, теперь он это понимает.
Ничто из прошлого не сохранилось надолго. Ничто, никто, кроме Чарльза.
А у того белозубая улыбка, ранние морщины на лбу и возле глаз, глубокие складки у губ, но несмотря на всё это, он выглядит моложе, чем в их прошлую встречу. Теперь Эрик это замечает. А заметив – подпускает к себе ближе, ложится сверху горячей тяжестью, и проходится ладонью от пояса до колена, задевая пах.
Впрочем, кого он обманывает: ближе этого сумасброда, вошедшего в его жизнь тридцать лет назад и с тех пор угнездившегося где-то на уровне груди, у Эрика и не было никогда.

The stars are blazing like rebel diamonds cut out of the sun
When you read my mind

…Теперь он знает, спустя годы: дом Эрика – это сердце Чарльза Ксавье.
В такие моменты Чарльз особенно красивый, до безумия, с этой своей податливостью на грани подчинения и своеволия (когда он действительно подчинялся? он ли это был?), распахнутыми голубыми глазами, бледным румянцем на щеках. Эрик опускается ниже, чтобы провести губами по косым мышцам живота, и ремень на брюках одновременно расстёгивается сам, язычок молнии звенит, а руки приподнимают за бёдра, спускают и стягивают всё ненужное, лишнее, оставляя под пальцами только кожу.
Неловкости нет, как не было никогда.
Как же я тебя хочу.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2017-04-13 10:28:01)

+2

14

Их жизнь порой, как неровное, скомканное полотно. Тянется складками, расходится строчкой, ложится упрямо неровно, срывает пунктиры нитей. Лоскутами лент, подогнутыми обрывками тянутся дороги, соскальзывают, падают в неизвестность. Иногда, кажется, что можно разгладить, выстирать, выбелить, начать заново. Но можно ли так поступать с уходящими днями? Полотно как в жизни, так и в мелочах. Сначала это хлопковая скатерть, укрывшая огромный обеденный стол в зале родового поместья Ксавье. Чарльз помнит первое совместное утро и знает, что несколько раз был пойман за своим неприкрытым любопытством, когда Эрик вдруг поднимал голову и устремлял взгляд серо-голубых глаз в ответ. Неделями позже они проходили вместе мимо огромных матерчатых гобеленов на стене, беседуя о чем-то своем или обсуждая важные, совместные планы. Ближе к ночи интерес к шахматам в полутьме гостиной заметно терялся. Тогда со звоном опускался на стол стакан с недопитым виски, замирали в недодуманных ходах фигуры и сплетались тела на шелковых простынях в спальне чуть поодаль. Под закрытым замком, в теплом свете тусклой лампы, отчаянно цепляясь за чужие крепкие плечи и вздыхая судорожно, хрипло.
«Эрик».
Сквозь года юный норов, бесстыдная, безудержная страсть и неотвратимая тяга друг к другу лишь окрепли. В определенные моменты жизни Ксавье искренне хотел избавиться от чувств, которые когда-то воскресили его и затем заставили пасть, ударившись оземь. Однако с каждой попыткой лишь ярче приходило осознание – связь крепче, чем любой металл, и никогда она не была слабее. Не истончится же и в будущем. Эрик говорил, что ополовинивать пару глупая затея, человек изначально цел и то, что он влюбляется в кого-то другого, явление высокое, осмысленное, глубочайшее, не обремененное пресловутыми клише из романов. Чарльз был полностью согласен, особенно раз за разом вспоминая их личный пример. Самодостаточность личности удивительным образом сочеталась с потребностью встречаться хоть изредка, при любых обстоятельствах и испытывать вопреки всякому гневу, недопониманию то самое вечное, лишь изредка чутко дремлющее чувство… родства. Единства, которого отныне не достичь больше ни с кем.
«Ты - то мое особенное, с которым я проведу всю свою жизнь. Ничто и никто не посмеет это изменить».
Вздох Чарльза взрезает уплотнившийся воздух, когда Эрик укрывает его собой сверху, прижимается уверенно. Приятная тяжесть, переплетающийся жар тела собственного и того, что теперь совсем рядом, откровенно желанного стремительно сводят с ума. Ксавье не может сопротивляться минутным порывам – руки сами цепляются отчаянно за крепкие покатые плечи, ладони смыкаются на спине, гладят, изучают. Старые тонкие шрамы на коже, широкие полосы и рельеф мышц, знакомые до боли линии. Он помнит Эрика в деталях. До того точно, что способен отыскать любую родинку с закрытыми глазами. Та, что на боку – большая, темная, по ней можно медленно провести большим пальцем, соскальзывая аккурат до худощавой бедренной кости. После сжать и прижать к себе так плотно, что становится почти больно. Хочется ближе, сильнее, чувствительнее. Хочется вместе, как раньше. И чтобы никого больше, ни о чем не думать, забыться вдвоем. Целовать напропалую, вслепую, как безумец или истосковавшийся слепец.
«Ты знаешь правду. Я никогда не перестану быть твоим.
Возьми меня, Эрик».

+1


Вы здесь » iCross » Личные эпизоды » Вечер для памяти.