Harry Dresden
Гарри
telegram: @barberry_jim
Dale Cooper
Купер
telegram: @barberry_rich

Пол - один сплошной указатель. Стоит двинуться или просто голову повернуть, как мельтешение черно-белых стрелок возьмется уводить тебя за собой. Стоит посмотреть уверенно и прямо - начнет казаться, будто шатер вокруг колышется то ли от ветра, то ли от дыхания. Присмотришься - нет, все как и прежде, ничто не шевелится, но вот же, только что, ты сам видел... Было бы тяжело, если бы Стивен в свое время не прошел короткую, зато значительную школу от Старейшины. Сейчас он ухмылялся едва заметно: чем бы ты ни было, тебе уже не переплюнуть её. Там он такое видел - такие вещи, такие пространства, измерения, формы и очертания, цвета, и звуки тоже... куда там этому! Пока пол под ногами и ничего вокруг не закручивается в негармоничный водоворот - все в порядке.
Минус: Стивен не слышал собственных шагов. Только что он подал голос, звал ту женщину (была ли вообще женщина?), и голос слышал хорошо. Шаги - нет, хотя определенно они должны звучать. Может быть, музыка подавляет остальные звуки?..

--------------------------------------------------

iCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » iCross » Личные эпизоды » There's a thunder in our hearts


There's a thunder in our hearts

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://funkyimg.com/i/2tHhr.gifhttp://funkyimg.com/i/2tHhs.gif

кто
Charles Xavier & Hank McCoy

где и когда
› 1973 год, окраина Нью-Йорка, Уэстчестер.

что
› Взлетать ввысь и хватать с неба все самые яркие звезды так же немыслимо... как разбиваться оземь, сорвавшись вниз. Бывшие герои растерзаны и потеряны. Заперты в идеальный круг. Хватит ли сил найти выход?

[STA]in the darkest hour[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2tHk8.gif[/AVA]
[SGN]...I'll spread my wings one last time.[/SGN]

Отредактировано Charles Xavier (2017-05-29 17:29:55)

+1

2

Потерян. Пропал без вести в потемках собственной, искромсанной души. Стал бледным призраком родового поместья, откликом некогда огромной, живой души, пародией. Чарльз Ксавье больше не молодой профессор с пронзительной лазурью глаз. Синева померкла спустя месяцы беспробудного пьянства, превратилась в выцветший голубой, блеклый водянистый. Лицо бледное, осунувшееся. Фигура угловатая, нелепая, нескладная, будто согнутая напополам под тяжестью обрушившихся бед и надежд. Его и не разобрать в желаниях: то стихнет где-то вглуби спальни, укрываясь с головой одеялом, то торопливо, беспокойно меряет шагами особняк, заглядывает в окна, распахивает створки и прячется за темными, тяжелыми шторами. Мечется. Причины успокоения всегда одни и те же: либо вымотался, либо слишком пьян. Жгучую, нестерпимую боль бывший профессор боится до оцепенения, а потому старается забыться раньше, чем грянет очередной приступ. Бежит прочь, отчаянно скрывается, не осознавая до конца толком, что трусливо игнорирует не только её. Голоса. Они всегда прорываются сквозь пелену. Нежеланный более дар спит, однако не умирает.
И Ксавье упрямо задергивает шторы от лучей утреннего солнца, передвигает просевшее кресло подальше, к тени, к холодному камину, лишь бы не путалось в сальных, свалявшихся волосах, лишь бы не гладило по сутулым плечам, обтянутым грязным, старым халатом. Ест изредка, через раз и как попало, позволяя еде испортиться. Равнодушно смотрит на захламленные комнаты, позволяя себе и дебоширить – смахивая очередной сервиз из серванта на пол в алкогольном буйстве или срывая в коридоре гобелен. До сих пор Чарльз даже не в силах выбрать, когда ему становится хуже. День разрывает своим спокойствием и безмятежностью, нотами нового, а ночь ложится тяжелым камнем, напоминает о старых ранах, вскрывает их. Пожалуй, практически одинаково тошно, успевая почувствовать обрывки, пока снова не напьешься до беспамятства и не вколешь сыворотку. Действия отработаны до автоматизма: перевязать жгутом, найти вену и попасть иглой. Ввести панацею. За несколько минут он перестает быть инвалидом. Становится нормальным, максимально близким к обычному человеку, без этих чертовых способностей и отличий. Самостоятельный, умиротворенный. Лживо счастливый.
Сегодня он пьян уже с утра. Виртуозно опустошенная пузатая бутылка виски натощак свое дело сделала – Чарльз на негнущихся ногах спустился в гостиную, бесцельно побродил среди настольных ламп и опустился на диван, рухнув, будто грузный мешок. И только стоило обрести физический покой, как гнетущая тишина сдавил виски. Даже в полубессознательном состоянии Ксавье не любил оставаться один и даже думать не хотел об этом. Он помнил, что Хэнк всё еще рядом. Заботится, следит. Безмолвно и робко горе-профессор был благодарен парню за его терпение, нерушимое спокойствие, а периодами даже всерьез ощущал чувство вины. За свое поведение, сложившуюся ситуацию, слабость и затяжную депрессию. Но мутный омут коварен. Позволяя вынырнуть на пару минут, он вновь смыкает над головой темные, беспроглядные воды, отключая, вырывая последние остатки ясного ума. Остается приевшаяся пустота, никчемность и тупая, глубинная боль.
- Хэнк, - голос хриплый, обрывающийся в гласных. Чарльз зовет сначала тихо, закашливается с непривычки, старается окликнуть громче, приподнимаясь с дивана на локте. – Хэнк! Ты меня слышишь? Ты здесь?...
[STA]in the darkest hour[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2tHk8.gif[/AVA]
[SGN]...I'll spread my wings one last time.[/SGN]

Отредактировано Charles Xavier (2017-05-29 19:11:08)

+2

3

Все сломалось буквально за пару недель. Сначала ребята ушли на войну. И Хавок, и Банши, и еще несколько старших учеников и учителей. Но Чарльз и Хэнк справлялись вдвоем – в школе осталось всего несколько несовершеннолетних подростков. И все могло бы получиться, если бы ребята не начали умирать. Один за одним, по разным причинам. Чарльз узнавал об этом сразу – кричал, плакал, бился в истерике, шептал очередное имя. И Хэнк часами не отходил от его кровати, пытаясь хоть как-нибудь успокоить своего учителя и друга. Получалось не всегда, и Хэнка трясло от собственного бессилия. С каждым разом Чарльзу становилось все хуже и хуже, и Маккою пришлось принять решение закрыть школу. Чарльз просто не мог больше никого учить, а Хэнк не имел ни права, ни возможности отходить от профессора надолго.
Чарльз хотел на фронт, чтобы быть с ними. Хэнк пообещал, что вернет Чарльзу возможность ходить, и сдержал свое слово.
И это стало началом конца…

…Все сломалось. Нет больше ни школы, ни учеников, ни Людей Икс. Нет больше профессора Ксавьера. Есть только старый, медленно умирающий особняк, и два человека, запертые в его стенах. Один, уже несколько месяцев не выходящий на улицу, и второй, который не может оставить первого.
Хэнк пытается что-то делать. Все еще пытается. Часами проводит в лаборатории, стараясь модифицировать сыворотку и убрать побочные эффекты. Но у него ничего не получается. Маккой знает, что не получится, что в случае Чарльза, как говорится, «либо-либо». Либо ноги, либо голова. Хэнк понимает, что решать Чарльзу, но принятое Ксавьером решение настолько явно неверно, что Маккой не оставляет попыток. Постепенно экспериментов все меньше и меньше, а разговоров все больше и больше. Хэнк все еще думает, что Чарльз в состоянии трезво мыслить. Хотя бы в те короткие промежутки времени между бутылкой и очередным уколом сыворотки.
Чарльз отказывается раз за разом. Чарльз говорит, что не хочет боли, и Хэнк его прекрасно понимает. Потому что ему тоже больно. Потому что те, кто погиб, были и его друзьями тоже. И он был бы рад поменяться с Чарльзом местами, чтобы разделить с ними их последние секунды. Но, увы… Хэнк понимает и то, что Чарльзу больно еще и из-за Рейвен. Он ведь по сути потерял сестру. Но и Хэнку больно не меньше, потому что он потерял женщину, в которую имел глупость влюбиться.
Хэнку тоже хочется напиться. Напиться и забыть то, что было раньше. Но он не имеет на это право, потому что кто-то должен присматривать за Чарльзом. Кто-то должен готовить еду, стирать, убирать дом, платить по счетам. Кто-то должен продолжать искать выход. Только Хэнка на все уже не хватает. Не хватает на сад и гараж, например, и те быстро приходят в запустение. Маккой проводит консервацию почти всех комнат в доме, оставляя открытыми только кухню, свою комнату, комнаты Чарльза и его кабинет. За ними у него еще хватает сил следить… Хватало бы, точнее, если бы Чарльз не пристрастился к бутылке. Ксавьер успевает превратить комнату в помойку за считанные секунды, тогда как Хэнку на уборку требуется гораздо больше времени.
Они будто бы играют в какие-то извращенные догонялки. И с каждым днем Хэнк чувствует, как внутри копиться и копиться, угрожая прорваться наружу, что-то нехорошее и злое. В один прекрасный момент он отчетливо представляет себе, как вышибает дверь в комнату Чарльза, как хватает Ксавьера за шею. Как тащит его в ванную и заставляет привести себя в порядок. Как вышвыривает все грязные вещи, привязывает Чарльза к коляске и на его глазах уничтожает все ампулы с сывороткой. Один раз он даже решается, но… когда он заходит, Чарльз, которому не хватило дозы, корчится на полу, не имея сил даже кричать, и…
Хэнк просто не может так с ним поступить. Безвыходная ситуация – получается, что сыворотка убивает Ксавьера. А без сыворотки его убивает боль. Хэнку хочется выть и лезть на стену. Ему кажется несправедливым, что ему самому лекарство помогает, а Чарльзу – нет. И он сам готов отказаться от этой дряни, но Чарльзу слишком больно смотреть на него…синего. Потому что он сразу вспоминает, с чего все начиналось и к чему привело.
Они оба играют в нормальность. И у обоих не хватает сил не играть, а стать нормальными.
- Хэнк. Хэнк! Ты меня слышишь? Ты здесь?...
Конечно, он здесь. Хэнк молча заходит в комнату. Останавливается на пороге, окидывает взглядом ту помойку, в которую Чарльз превратил свою комнату. Натыкается взглядом на початую бутылку с виски и едва заметно морщиться.
- Да, здесь. Что сделать? Завтрак? Ванну? Убраться?
Хэнк все еще надеется на чудо. Пожалуй, только это и удерживает его от срыва.

+2

4

Иногда Чарльзу кажется, что абсолютно всё в этом доме причиняет ему боль. Душевную, но столь глубокую и пронзительную, что со временем она перерастает в физическую, терзая безжалостно, не оставляя надежды спастись или оборвать мучения. Ксавье не хочет ходить по комнатам. Он помнит, что Хэнк еще давным-давно убрал с глаз долой все вещи, как-либо напоминающие об учениках, однако визуальная память мгновенно восстанавливает целые сцены из прошлого, стоит только переступить порог одной из комнат. Он не появляется и в собственном кабинете, хотя на столе до сих пор лежит последнее, незавершенное учебное пособие. Впору бы взять и обратить свою боль в силу, старания, которые станут благородным трудом… увы, светлая мысль слишком слаба, чтобы дотянуться до воспаленного разума. Всё, на что она способна, мелькнуть и затихнуть, погребенная под потоком бесконечных сожалений и тягучей, темной тоски. День за днем Чарльз добровольно добавляет звенья в цепь уныния, оборачивающуюся вокруг его шеи, позволяет себя душить.
Он занавесил в спальне большое зеркало, мимо остальных проходя не глядя. Неделей раньше не выдержал, разбив круглое, заключенное в стальную раму зеркало в коридоре. Мелкие порезы на ладони и ее тыльной стороне до сих пор часто кровят и напоминают о совершенной глупости. Бывший профессор периодически вспоминает, каким он был раньше, и в нем едва ли уживаются две стороны. Одна считает, что человек на фотографиях и семейной картине чужой. Незнакомый, иной Чарльз, которого на самом деле никогда не существовало. Маска, образ, иллюзия силы и возможностей – да, возможно, но в реальном пространстве нет. Другая половина придерживается мысли, что между нынешней и прошлой личностью разверзлась огромная пропасть. Ксавье разрушает себя, предпочитая не останавливаться. Отражение в зеркале человека падшего, беспомощного, отчаявшегося заставляет практически выть от боли и раздираемых противоречий, испытывать панику. Он ненавидит себя нынешнего, а потому избегает смотреть напрямую. Прячет глаза, игнорирует очертания.
Когда Чарльз думает о Хэнке, его всегда одолевает сразу несколько чувств. Тесное переплетение благодарности, сострадания и реже, но ярче всего прочего – вины. В редкие моменты просветления, трезвого ума Ксавье осознает, что он сейчас – большая обуза, ходячая проблема, сплошное разочарование. Противящийся выздоровлению и не желающий делать самостоятельно хоть что-нибудь, он похож на большого ребенка, с которым молодому ученому приходится справляться помимо иных насущных проблем. МакКой и сам еще совсем молод, ему тоже нужна поддержка, опора, товарищ, который не подведет и подбодрит двигаться дальше. Чарльз сейчас под это описание совсем не подходит, и ему искренне, безумно стыдно… ровно до того момента, когда вновь не застелет глаза всепоглощающая боль или густой дурман алкоголя. Тогда он забывает обо всём и ощущает лишь что-то общее, несуразное, неоформленное, когда сталкивается с юным гением лицом к лицу или взглядами. Было ли сейчас прозрение, Ксавье не знает, но как только молодой ученый появился в пролете комнаты, в висок что-то больно кольнуло.
- Хорошо, что ты… здесь, - едва выговаривает бывший профессор, в попытке хоть мало-мальски подчинить себе заплетающийся язык. – Я просто подумал… испугался, что ты уехал.
Уход МакКоя из дома – едва ли не самый страшный кошмар в представлении Чарльза. Ему часто снится этот момент, ясно представляется гнев в глазах парня, и становится до оцепенения жутко. Не только потому, что без Хэнка Ксавье, неровен час, умрёт от боли и бессилия, но еще и по той причине, что остаться в одиночестве равносильно ужасной муке. Чарльз приподнимается, садится на диване, осматривает расфокусированным взглядом лицо молодого ученого, будто узнает заново и собирается сказать что-то еще, как вдруг сквозь пьяную завесу разящей стрелой прорывается вспышка боли. Той самой, острой и сводящей с ума, заставляющей мгновенно сдавить обеими руками виски, зажмуриться. Молить о пощаде.
- Хэнк! – громко выкрикивает имя Ксавье, обхватывая руками собственную голову и скорчиваясь в позе эмбриона. Чужие голоса хлынули внутрь сознания бешеными волнами, заполняя, вымещая всё остальное. Приступ острый. Слишком больно. – Помоги…
[STA]in the darkest hour[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2tHk8.gif[/AVA]
[SGN]...I'll spread my wings one last time.[/SGN]

+1

5

- Хорошо, что ты… здесь. Я просто подумал… испугался, что ты уехал.
- Ты же знаешь, что я не могу уйти. Если только в город. Ненадолго.
Буквально на несколько часов, когда Чарльз погружается в нечто, отдаленное похожее на сон. Обычно это случается часа через четыре после приема сыворотки. Через два часа Чарльз хватается за бутылку – ему не требуется много времени, чтобы надраться до бессознательного состояния. Иногда Хэнк использует освободившееся время, чтобы привести в относительный порядок дом и приготовить еду на неделю. Иногда пытается работать. Иногда действительно уезжает в город. В основном за покупками. Доставка еды в последнее время жутко подорожала, а Хэнк привык экономить. И плевать, что у Чарльза на счету биллионы долларов… Это деньги Чарльза, и он старается тратить как можно меньше. К тому же…
Это единственный шанс хоть ненадолго сбежать из этих стен.
Хэнк чувствует себя собакой на очень-очень длинном поводке. Большой и очень умной собакой, которая охраняет огромную территорию и своего хозяина. Которая при любом раскладе будет смотреть с любовью и обожанием, потому что ее приручили. И Хэнка Чарльз приручил. В конце концов, в Маккое восемьдесят процентов зверя. Гениального, но все же зверя.
- Хэнк! Помоги…
Чарльза снова ломает. Хэнк закусывает губу и выжидает бесконечно долгие две секунды, прежде чем броситься за сывороткой. Не может… Не получается… Не получается просто смотреть и ждать, надеясь, что Чарльз переборет себя. И убежать, чтобы не видеть и не слышать, не получается. У боли и отчаяния слишком острый запах, а у Хэнка слишком хороший нюх. От этого не убежишь. Они оба пропитались этим всем насквозь.
Пальцы прощупывают исколотую вену. Но на сгибе руки уже нет места – каждый миллиметр, кажется, исколот. Приходится обходиться без жгута и колоть в запястье. Это больнее, но Чарльз не чувствует. Боль в его голове сильнее. Хэнк отбрасывает шприц, обнимает трясущееся тело, гладит по голове. Позволяет себе не сдерживать проявление мутации – гипертрофируются мышцы, сквозь кожу пробивается синяя шерсть, ногти превращаются в когти. Меняется лицо, клыки впиваются в нижнюю губу – челюсти меняются последними. Хэнк прижимает уши к голове и утробно урчит.
Чарльза успокаивает урчание. Жаль только, что помимо кошки в Хэнке есть еще и примат. Так, глядишь, и вылечил бы – кошки ведь умеют.
А у Хэнка не получалось.
Чарльз успокаивается не сразу. Хэнк не успокаивается вовсе, и внутри все растет и растет то темное и первобытное, которое с каждым разом все сложнее и сложнее контролировать. Только Чарльз этого не знает. Чарльз больше не читает мысли. И не видит ничего вокруг себя. Хэнк разжимает руки раньше, чем желание всадить куда-то когти становится невыносимым.
- Я принесу завтрак.
Собственный измененный голос уже не пугает. Хэнк уже к нему привык.
Прежде чем зайти на кухню, он сворачивает на террасу, подходит к колонне и с размаху бьет. Олин раз, второй, третий. Когти оставляют глубокие кривые царапины на камне – пальцы в крови, но Хэнк не обращает на это внимания. Ему. Нужно. Успокоиться.
Потом он долго моет руки – тосты с яйцом и беконом весело шкварчат на сковородке, умопомрачительно пахнет кофе. Хэнк вкалывает себе очередную дозу сыворотки, приводит в порядок одежду. Ставит тарелку и кружку на поднос и относит Чарльзу.
- Поешь. Пожалуйста. Тебе нужно.
Он вытряхивает в мусорку пепельницу, собирает грязную посуду. Открывает форточку. Уходит. Возвращается. Закрывает форточку. Стоит какое-то время, молча глядя на Чарльза.
- Следующий укол через восемь часов. Постарайся не пить. Чем больше пьешь, тем хуже действует препарат. Он плохо совместим с алкоголем.
Чарльз это знает. Хэнк говорил об этом бесчисленное множество раз, и не устает повторять. Раз за разом.
- Тебе нужно что-нибудь еще?
Он знает, что Чарльзу не нужно. Но все равно спрашивает. Иллюзия стабильности и хоть какого-то контроля…Иллюзия.
- Чарльз… Пожалуйста…

+1

6

Чарльз искренне ненавидел вспышки боли. Со стороны приступ напоминал ему добивание ногами тяжелораненого человека. Если даже стараться игнорировать боль до последнего, то потом становится хуже. Стремительно, будто пожар, мука крепнет и распространяется – от висков и затылка на всю голову полностью. Болит каждый волосок, любой, самый тонкий сосуд. Затем выстрел ниже – в шею. Оттуда вдоль позвоночника стрелой и наотмашь по рукам. Смыкается где-то на боках, дугой поднимаясь к ребрам, захватывая тело целиком. Агонии в этот момент не подвержены лишь ноги. Они, напротив, словно становятся лишними, бесполезными, ватными. Ксавье не чувствует их, зато замечает: боль никогда не сможет добраться до конца. И это ли хваленый плюс паралича? Конкретно сейчас? Скорее, издевательство. Лишнее напоминание о том, что он не является полноценным человеком. И, что еще больнее, велика вероятность неизменности недуга. Профессор не сможет ходить, как вскоре не сможет и употреблять сыворотку. Организм мутанта в большинстве случаев обладает гораздо большей адаптивностью, нежели у простого человека. Привыкание и приспособление к препарату уже не столь далеко.
Голоса врываются, вливаются бешеным потоком, замещая все мысли и реакции. Некоторое время Чарльз даже кричать не может, он теряется в пространстве и мироощущении, напоминая безвольную тряпичную куклу. Всё, на что хватает ослабевшего сознания – восприятие чужого присутствия. Хэнк вот-вот вколет сыворотку, он рядом, держит на руках. Ксавье хочет помочь, подставить руку, но физическое тело идет вразрез с остатками адекватности, буквально заламывая локтевой сгиб и пальцы в острой судороге. Дернуться, вскричать, зажмуриться. Агония не отступает даже после того, как вещество поступает в кровь, а игла выскальзывает. Нужно несколько минут. Несколько невероятно мучительных, болезненных и разрушающих минут, после которых боль уходит наплывами. Пережившие стресс мышцы отзываются неприятной пульсацией, хочется ворочаться, выпутаться из ощущений, выскоблить их прочь. Только бы перестало. В изнеможении профессор закрывает глаза. С трудом считает до десяти. Дышит глубоко, хоть и сбивается в рваные вздохи. Цепляется сознанием за единственную живую душу здесь, благо, в уме да здравии. Нельзя отключаться. Нельзя доставлять еще больше проблем.
Да, наступило время редкого проблеска. Чарльз открыл глаза и, с трудом приподнявшись, осмотрелся. Хэнка в комнате не было, должно быть, временно вышел в коридор или к себе. Впрочем, калейдоскоп перед глазами, обращающий окружающий мир в пеструю неразборчивую кашу, толком не позволял понять, кто в зале есть, а кого нет. Видеть более или менее разборчиво Ксавье смог как раз тогда, когда молодой ученый вернулся в комнату с подносом. Завтрак? Осоловевшим взглядом профессор провожает весь путь Хэнка от порога до середины зала, покорно слушает терпеливые предупреждения о вреде алкоголя и даже пытается дотянуться до чашки с кофе. Есть не хочется, отчасти даже невозможно, но сделать хотя бы пару глотков бодрящего напитка Ксавье обязан. Хотя бы ради того, кто старался всё это сделать. Чарльз даже искренне старается скрыть факт, что посуда в руках нервно дребезжит. Жаль только, что иллюзии нормальности надолго не хватает.
Хэнк, ты… как ты сегодня? – хрипло и тихо спрашивает профессор, поворачивая голову в сторону МакКоя. Сейчас идет то драгоценное время, когда Ксавье всё воспринимает трезво, максимально адекватно и, конечно, первое, что заботит его нормального – единственный подопечный. Хотя, разумеется, здесь огромный вопрос, кто кого теперь опекает.
Тягучая, невозможная вина тянется по звеньям, одно за другим. Сначала это неспособность делать что-нибудь для Хэнка, заботиться о нем в ответ. Затем собственная несостоятельность в принципе, убивающая своей непоколебимостью. Парой минут спустя вспоминаются страшные события, из-за которых Школа опустела и превратилась из мечты в одну большую могилу перспектив.
Боже, я так виноват, – вдруг сухо шепчет Чарльз, склоняя голову и закрывая лицо руками. Он побежденно отставляет чашку с кофе в сторону, упирается локтями в теперь уже функционирующие ноги и пытается сдержаться, надавливая ладонями на воспаленные глаза. – Я так виноват…
[STA]in the darkest hour[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2tHk8.gif[/AVA]
[SGN]...I'll spread my wings one last time.[/SGN]

Отредактировано Charles Xavier (2017-06-19 20:02:06)

+1

7

- Хэнк, ты… как ты сегодня?
- Как и вчера. Как и позавчера. Как всегда.
Чарльз ожидает не этого ответа, и Хэнк это знает. Раньше он отвечал иначе, более дружелюбно и более подробно. Только Чарльза хватало ненадолго, да и после очередного возлияния он все равно все забывал. И со временем Хэнк научился забивать в себе желание поговорить с Ксавьером, предпочитая тратить столь ценные мгновения на по-настоящему важные вещи. Например на то, чтобы проследить, что Чарльз подписал все необходимые счета. Или на то, чтобы все же уговорить его помыться и переодеться. Последнее получалось далеко не всегда, и достаточно часто Хэнку приходилось делать все самому. Просто дожидаться, пока Чарльз отключится, и тащить его в ванну. Мыть, переодевать… Почти как тогда, когда Чарльз был в коляске. Только благодарности за такую помощь Маккой уже не получал – Чарльз вообще далеко не всегда замечал, что на нем другая одежда, а волосы вымыты и расчесаны.
- Боже, я так виноват. Я так виноват…
«Боже, да хватит уже, Чарльз. Это не помогает…»
Хэнк понимал, действительно понимал, почему Чарльз считает себя виноватым. Хэнк и сам испытывал это разрушающее чувство вины, только у него не было ни малейшего шанса на нем зацикливаться. Слишком много было дел, слишком много проблем, требующих немедленного решения, чтобы на эти самые чувства вообще оставалось время. А вот у Чарльза время было, и Хэнк бы с удовольствием бы переложил на него часть работы, но… Не получалось.
- Так не пойдет, Чарльз. Я понимаю, что тебе плохо. Но если не поешь, то будет еще хуже.
У Чарльза дрожали руки. Хэнк, тяжело вздохнув, сам взялся за вилку. Не первый раз, когда приходилось кормить и поить Ксавьера с рук… Чертова сыворотка сделала Чарльза гораздо более беспомощным, чем пуля в позвоночнике. В такие моменты, как этот, Хэнк себя проклинал.
- Глотай. Ну! Давай, Чарльз. Есть необходимо. Пить? Тише, не тянись. Я помогу…
Наверное, со стороны казалось, что Хэнк делает только хуже. Что надо заставлять Чарльза есть и ухаживать за собой самостоятельно. Мотивировать, стимулировать – делать хоть что-нибудь, чтобы Чарльз шевелился. И какое-то время Маккой так и делал. Не обращал внимания на просьбы, уговаривал, угрожал, ждал, пока Ксавьеру надоест такое существование. Но в итоге Чарльз начал падать в голодные обмороки, а один раз и вовсе очнулся только после процедуры детоксикации и очистки крови. И теперь Хэнк… боялся. Боялся действовать решительно и кардинально, потому что кроме Чарльза в его жизни уже никого не было. Можно было терпеть. Терпеть и продолжать работать, надеясь, что рано или поздно получиться сделать настоящее лекарство. Панацею, которая вернет прежнего Ксавьера. И тогда будет проще. Тогда Чарльз сможет прочитать в мыслях Хэнка все то, что тот попросту не мог и не умел объяснить словами.
- Говори, Чарльз. Если тебе есть, что сказать, говори. Тебе это нужно, - Хэнк отставил в сторону полупустую тарелку и осторожно  накрыл ладонь Чарльза своей.

+1

8

Реальность трещит по швам. Чарльзу кажется, он вот-вот взорвется от каскада мыслей самых разных направлений, но ни одна из них не является хорошей. Утопические, мрачные, тяжелые доводы нависают, как тучи, наполняют голову плотно, заливают душу, будто грязью, от которой не избавиться, не отмыться, не сбежать. Пока Хэнк пытается помочь ему с завтраком, он походит на куклу. Послушно делает всё, что требуется, но не реагирует должным образом. Глотает через раз, кивает нервно, пытается тянуться за чашкой и терпит неудачу. Ксавье всё еще поглощен мыслями и даже изменения в теле не пробуждают его должным образом. Функционирующие ноги, отсутствие голосов в голове - он каждый день получает сей дар, но столь же бездарно тратит его просто на то, чтобы расхаживать по особняку и методично напиваться. Несколько лет назад Чарльз поступил бы гораздо мудрее, задействовав временно возвращенную полноценность для помощи своим детям, для времени с Хэнком, ведь ему тоже по-прежнему нужны тренировки. Самым паршивом сейчас было осознание. Упущенное время и минувшие возможности, которые можно вернуть, однако... нет самого важного. Нет желания.
И Чарльз ненавидит себя. Он принимает последнюю ложку еды, затем просит еще глоток кофе и оказывается сыт почти до тошноты. Желудок, затравленный огромными количествами алкоголя, готов отвергнуть нормальную, вкусную пищу и отзывается колкой, неприятной болью где-то внутри. "Неизменно неисправен физически", - подытоживает сам себе Ксавье, вцепляясь одной из рук в предплечье другой. Пальцы сжимают ткань халата, собирают в кулак, отросшие ногти тихо скрипят и подгибаются, но Чарльз не чувствует. Он, пожалуй, не чувствует сейчас вообще ничего, кроме раздирающей, всепоглощающей душевной боли.
Когда молодой ученый касается его ладони своей, профессор не решается сразу повернуть голову. Ему стыдно за себя, больно за единственного оставшегося ученика. Хочется провалиться сквозь землю, и всё же... Чарльз поднимает взгляд, чтобы встретиться с глазами Хэнка. Он видит чистоту, честность и искреннюю обеспокоенность. Сожаление. Сострадание? Доброта и отзывчивость МакКоя делают последний выстрел. Ксавье смотрит, плотно сжимает губы и чувствует, что сдается совсем. Предательски быстрые, крупные слезы появляются на покрасневших глазах, а затем срываются вниз, по щекам, и это выглядит отчаянно жалко. Вопреки желанию отстраниться и спрятаться, закрыть свой стыд, Чарльз, напротив, побежденно двигается ближе, укрывает ладонь Хэнка своей, второй поверх, чуть сжимая за пальцы. Ему важно ощущать сейчас кого-то близкого рядом. Ему необходимо чувствовать МакКоя так.
- В редкие минуты прозрения, когда я... когда я другой, - слова даются тяжело, застревают в горле царапающим комом, срываются в хрипе. Чарльзу сложно подбирать правильные слова, он старается не касаться воспоминаний, вызывающих истерику, старательно концентрируясь только на том, чем хочет поделиться. - ...в сознании робкой, хрупкой мыслью проскальзывает надежда на еще один шанс. Мы могли бы... снова...
Нет, продолжать профессор так просто не может. Он сильнее, до белого сжимает рот в одну тонкую линию, отворачивается в сторону и терпит, пережидает очередную волну. Слишком тяжело. Слишком больно. Не хватает сил держать это полностью.
- Но я боюсь, Хэнк. Боюсь до безумия повторения моей ошибки. Последствий легкомыслия, глупых надежд на лучшее. Я не смог сохранить их. Защитить, спасти. Не смог сделать ничего. И если... если умрет еще хоть кто-нибудь... Ты... - страшная вероятность о потере Хэнка пронзает острой болью сердце, перебивает голос. Чарльз жмурится, смаргивает слезы и снова смотрит в глаза. - Я не смогу это пережить.
[STA]in the darkest hour[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2tHk8.gif[/AVA]
[SGN]...I'll spread my wings one last time.[/SGN]

Отредактировано Charles Xavier (2017-07-09 19:42:03)

+1

9

- Боже, Чарльз… иди сюда.
Раньше Хэнк бы себе такого никогда не позволил. Раньше все было очень… Очень понятно. Раньше было только короткое рукопожатие по утрам, сопровождающееся стандартным «доброе утро». Хлопки по плечу после удачной тренировки или после очередного удачного эксперимента. Раньше всегда была четкая граница «учитель-ученик» и суть более размытая линия «уже товарищи, но еще не друзья». Потом стало чуть сложнее, и на Хэнка свалились обязанности сиделки и медсестры. Поборов первую неловкость, они оба привыкли. Чарльз научился абстрагироваться от своей инвалидности, компенсируя ощущение беспомощности развивающейся телепатией. Хэнк же попросту взял на себя обязанности врача будущей школы и провел линию под названием «врач-пациент».
Теперь все сложно. Очень сложно. Чарльзу уже не хватает ученика, товарища и врача. Чарльзу нужен настоящий друг, родной человек, ради которого он будет искать - и находить - в себе силы идти дальше. Только у Хэнка не получается. Не получается стать тем человеком, ради которого хочется жить дальше. Это уже не обижает и не огорчает. Это уже просто… Просто факт, который Хэнк для себя принял и с которым смирился.
- Мы могли бы, Чарльз. Мы могли бы попробовать снова.
Хэнк все же решается. Обнимает его, притягивает ближе, преодолевая легкое сопротивление, неумело гладит по спине.  Чарльзу нужно выплакаться. Хотя бы один раз. Будет стыдно, будет неловко. Но это пройдет. Чарльз забудет, ну а Хэнк… Хэнк уже научился игнорировать собственное состояние. Его эмоции теперь не более чем пул ощущений, из которых он выбирает только те, которые помогают в работе. Или те, которые нужны, чтобы помочь Чарльзу.
- Я не умру. Я тебе обещал, что не оставлю. Я им обещал, что буду с тобой, понимаешь? Неужели ты думаешь, что я успел стать такой сволочью, чтобы не сдержать такое обещание?
Хэнк роется одной рукой в кармане, выуживает оттуда маленькую тубу. Открывает зубами, вытряхивает на ладонь Чарльза пару бело-зеленых капсул.
- Запей водой. Это новый пробиотик, позавчера сделал, на себе проверил. Хоть есть нормально сможешь.
Чарльз глотает таблетку автоматически. Кажется, он даже не совсем понимает, что Хэнк ему говорит. Впрочем, это сейчас совсем не важно. Время просветления никогда не длится долго, и использовать его нужно по максимуму.
- Это не была ошибка. Это не было легкомыслие. Это не были глупые надежды. Чарльз… это была война. На войне умирают и люди, и мутанты. С этим ничего нельзя сделать. – Хэнк не умеет говорить красивых фраз, которые вселяют в человека уверенность. Но честно пытается облечь в слова то, что думает. – Но война идет всегда, хотя иногда этого не видно. И… Ты хотел учить детей, Чарльз. Именно поэтому. Чтобы у них было больше шансов выжить. Чтобы они чувствовали себя нормальными и знали, что так и есть.
Хэнк продолжает гладить Чарльза по спине. Все так же осторожно, но уже чуть более уверенно.
- Я скучаю по тебе, Чарльз.  Я скучаю по профессору.

+1

10

Снова попробовать. Это предложение звучит на удивление дико, чуждо, будто бы сказанное адресовано и не Чарльзу вовсе, даже если оправлено в знакомый до боли голос. Иногда Ксавье, уже после того, как основательно напьется, шатался по поместью, пока не останавливался, наконец, у одного из своих портретов. Почти на каждом этаже была картина, где он юный, в окружении родителей, или же с названной сестрой. Был и одиночный портрет, Чарльз двадцати пяти лет, еще не профессор, но личность, подающая огромные надежды. Прямой пронзительный взгляд, точно отображенный волевой подбородок, гордо развернутые плечи. Молодой человек тех лет мог сворачивать горы одной своей уверенностью, не знал слова "невозможно", не хотел мириться со слабостями. Сильный, смелый, правильный. Ныне - едва ли не до тошноты. Он привык решать проблемы сам, защищать сестру и место, где они жили, считаться старшим, а, значит, ответственным за многое. Но ту поразительную ответственность он не просто должен был нести, а хотел возложить на плечи и исполнять достойно. Рейвен точно знала, что находится в безопасности, Чарльз старался, рвался вперёд. И у него это прекрасно получалось.
В семьдесят третьем году живёт совсем другой человек. Он больше не профессор, периодически даже не телепат. Желто-белое, осунувшееся лицо с тонкой линией бескровных губ. Потерявшие цвет, посеревшие, поблекшие глаза, некогда бывшие насыщенно синими. Старая, потертая, домашняя одежда на плоской фигуре, сутулых плечах. Ворох сальных, беспорядочных прядей на голове вместо аккуратной прически. Хэнк, конечно же, не оставляет попыток придавать Чарльзу приличный вид, когда появляется возможность, но в итоге всё возвращается на круги своя. Ксавье будто не помнит, не знает человека с картин, из образа МакКоя. В пьяном беспамятстве он долго решается прежде, чем сорвет с картины плотную серую ткань, которой сам же когда-то укрыл все изображения, и всмотрится. Внимательно, который раз, заискивающе. Ничего общего. Разные люди. Ему кажется, что собственная жизнь никогда не была столь... удачной, многообещающей. Не могла быть.
Горький, тяжкий, рваный вздох. Чарльз послушно выпивает предложенный пробиотик и не может больше бороться. Он обнимает молодого ученого так крепко, насколько хватает сил в ослабевших руках, вскользь скребет пальцами по ткани одежды, словно силясь собрать в горсть, утыкается лицом в сгиб шеи и плеча. Неозвученная потребность почувствовать чужое присутствие в собственных руках. Слёзы всё еще бегут, застилают глаза, защемляют сердце, застилают здравый ум. Ксавье уже знает, как обычно возвращается забвение - стремительно и незаметно, подобно захлопнувшейся двери, которую потом как ни бей, открыть не сможешь.
- Не успел. Не предупредил об опасностях. Не научил, - сухими губами бывший профессор выговаривает скорбные слова, как мантру, чеканит, и от этого становится только больнее. Он вздрагивает болезненно, дышит судорожно и почти скулит, когда МакКой говорит, что скучает по прошлому человеку. Чужому. Канувшему в Лету. Терзания самого себя о различии между былыми днями и разрушительным настоящим борются с негодованием, непониманием, непринятием. Хочется уйти, забиться в угол и избавить единственного ученика от своего жалкого, никчемного образа, вот только разомкнуть руки и отпрянуть Ксавье не может. Хэнк всегда держит слово. Он обещал, и остается рядом. - И до сих пор не могу разобрать... был ли это жесточайший урок о возможном исходе или знак, что я не должен был быть... учителем. Не достоин растить других.

+1

11

- А какая разница, что это было? Не ты ли учил меня, что из любого события надо извлекать урок, который поможет стать лучше? Чарльз, ты пошел не по тому пути, но всегда можно вернуться. Не к начальной точке, нет, - к развилке, на которой ты шагнул не туда. И это все тоже станет уроком. Ты сильный, Чарльз. Ты сможешь.
Одни и те же слова. Раз за разом. Они, наверное, звучат уже совсем не так, как раньше. Раньше была уверенность, была надежда – Хэнк пытался убеждать и давать советы, опираясь на слова того профессора, которого всегда видел в Чарльзе. Хэнк внимательно изучил все те книги по психологии, которые нашел в библиотеке Чарльза. Даже его конспекты и лекции изучил, но ничего не смогло помочь. И даже несмотря на то, что он по-прежнему видит в Чарльзе того самого человека, который помог ему самому примириться с новой шкурой, с каждым днем в его собственных интонациях все явственнее проступает усталость. И Хэнк ничего не может с этим поделать, хотя старается.
Он очень сильно старается. Каждый день, каждый раз. Он колет эту проклятую сыворотку не только Чарльзу, но и себе, потому что его синяя шерсть напоминает Чарльзу о Рейвен. И ему самому приходится пусть и медленнее, но повышать себе дозу. Хэнк боится того момента, когда сыворотка перестанет действовать на них обоих, потому что тогда… Тогда Чарльза не будет рядом, чтобы успокоить пугающие Маккоя животные инстинкты. И сказка о красавице и чудовище уже не закончится хэппи-эндом.

… Логан. Странный парень. Он Хэнку одновременно и нравится, и нет, но Маккой запихивает подальше все свои эмоции, потому что Логану удается то, что не удалось ему самому. Несколько часов, разговор Чарльза с самим собой из будущего, и круг разрывается. И Чарльз сам идет в ванную, сам выбирает себе костюм и достает ключи от машины. Хэнку требуется всего лишь несколько секунд, чтобы запихать куда подальше ревность и из ниоткуда взявшуюся обиду. После этого он готов носить их всех на руках. И Логана, и этого мелкого Питера. Только с Эриком так не получается, потому что к Эрику у Хэнка личные счеты. Но и о них приходится в итоге забыть, потому что Чарльз отпускает своего друга. И Хэнк, выворачивая себя наизнанку и давя в зародыше зарождающийся где-то между ключиц рык, подхватывает Чарльза на руки и уносит к машине. Он убеждает себя в том, что все правильно – главное, что профессор вернулся. И когда раздается веселое урчание мотора, Хэнк, чувствуя невероятное облегчение и пока еще робкую, пугливую надежду, впервые за долгое время снова обращается к Чарльзу «профессор» и «вы».
Потому что так правильно. Потому что главное – закрепить результат. «Чарльз» и «ты» останется дли личных бесед за вечерним чаем, если сам Ксавьер этого захочет. Ну а Хэнку… Ему не все равно, конечно.  Ему уже не может быть все равно. Но он действительно обещал ребятам, что отдаст за Чарльза жизнь, если будет необходимо – и он отдает. Каждый день отдает, делая все, чтобы осуществить мечту Чарльза, потому что Чарльз живет только ради своей мечты.
Дом встречает их молчанием и запустением. Хэнк не торопит профессора, идет на полшага позади коляски. Он прекрасно понимает, что сейчас Чарльз смотрит на свой дом новыми, наконец-то открывшимися глазами. Чарльзу нужно время, чтобы оценить «фронт работ». А еще Чарльзу нужна точка, с которой будет легче начать. И после короткого осмотра сада и двух первых этажей, Хэнк все же нарушает звенящую и почти траурную тишину.
- Я дам вам телефон хорошей службы по уборке. И ремонтной бригады. Садовник, который следил за садом во времена вашего детства, слишком стар для работы, но его сын с радостью возьмется за сад. Их всех не… Не пугают мутанты. Вам, я думаю, следует на время переехать в гостевую спальню, пока не приведут в порядок вашу. И если вы не против, профессор, я бы все же свозил вас к парикмахеру.
Хэнку все же немного тревожно. Чарльз молчит, а его «да» сейчас жизненно необходимо Маккою. Потому что Хэнк устал. Многократно превышенная доза сыворотки, которую он себе вколол, дает не лучшие побочные эффекты. Теперь, когда уровень адреналина упал, хочется упасть и самому Хэнку. Но он не сможет себе этого позволить, пока не прозвучит это самое «да».

+2

12

Чарльз из прошлого всегда верил в лучшее. Он знал, что череда даже самых дурных событий обязательно должна закончиться, а вслед за ней начнется нечто более светлое, доброе, заслуженно хорошее. Он ждал рассвета в густой тьме и неустанно шел ему навстречу. Ксавье из настоящего подобному, как сам выражался излишне часто, бреду не верил, отказывался воспринимать наотрез, прикрываясь взглядами реалиста. Нет надежды, нет чудесного исцеления, избавления от всех проблем - саван наивности, наконец, изорван и брошен под ноги. Пожалуй, в действительности это был неравный бой. Ожесточенный и беспрерывный, между хорошей стороной профессора, незамутненной и незапятнанной, и темной, опустившейся на самое дно собственной всепоглощающей депрессии, ровно до тех пор, пока... их не рассудил Логан. Удивительно, но пришелец из далекого будущего, гонимый страхом за близких и ужасающим прогрессом не в пользу мутантов, практически мгновенно встряхнул Чарльза, столкнул его с самим собой и заставил снова стать сильным. Воспрять, подобно бессмертной птице. И как бы слабый, поверженный Ксавье ни противился изменениям к лучшему, теперь они наступили. А его самого больше не существует. Лишь отголоски, несущественные детали во внешнем виде профессора. Гадкое напоминание, которое Чарльз вскоре намерен стереть.
И лишь вина гложет его теперь после "пробуждения". За потерянное время, свою преувеличенную слабость и, в особенности, волнения Хэнка. Вот кто всё это время старался сделать как можно лучше, изводил себя тихо, незаметно, бросал максимум сил на то, чтобы изменить хоть что-нибудь, пробиться сквозь стену непонимания и отчаяния. Теперь всё, конечно же, будет по-другому, Чарльз больше не допустит повторения подобного, но допущение мысли о том, что всего совершённого могло бы попросту не быть, неприятно, зудяще кололи в висок, заставляя возвращаться к выводам раз за разом, снова и снова, циклически. Стоило бы сказать об этом вслух.
МакКой, конечно, спешит отвлечься окончательно, занять вернувшегося профессора бытом, нетленными заботами... возможно, проверить. Надолго ли это? Не пошатнется ли обретенное мироощущение вновь? Чарльзу хочется заверить его в своей убежденности, обновленных взглядах, но как именно - он пока не знает. Нет таких слов, сулящих неопровержимую уверенность, а посему лучше всего будет доказать всё поступками.
- Да. Я полностью согласен с тобой, Хэнк. Конечно, - чуть запоздало, наконец, откликается профессор, когда они обсуждают состояние дома. Глядя на молодого ученого, Чарльз улыбается. Так же, как тогда, прежде, и смотрит тепло, благодарно. "Спасибо, что терпел меня." - Спасибо, что остаешься рядом не смотря ни на что, - вдруг произносит вслух Ксавье, когда между ними повисает секундное молчание. МакКой всё такой же вежливый, спокойный и надежный. Теплый, свой. Единственное, что почти настораживает Чарльза - слишком официальное "вы". - И, пожалуйста,... - всё-таки решается осторожно добавить профессор прежде, чем они оба займутся промежуточными делами. - Давай между нами будет "ты".
Ночью он почти не смыкает глаз. Мыслей столько, что они плотно заполняют голову, требуют разрешения, итогов. Чарльз справляется с ними, одна за другой, но совершенно не замечает, как к четырем утра сквозь беспроглядное черное небо прорезаются тонкие, серебристые полосы будущего яркого солнца. Попыток поспать Ксавье больше не предпринимает и поднимается раньше, чем Хэнк. С большим усердием самостоятельно одевается, затем следует на кухню, тихо и вполне успешно занимаясь завтраком. Позже, будучи искренне недовольным отвратительными, длинными, свалявшимися прядями, выглядящими особенно неряшливо при новой, чистой одежде, сам срезает большинство из них ножницами и решает позвонить парикмахеру, как только это будет возможно. А заодно и всем необходимым людям, про которых они с Хэнком говорили буквально минувшим вечером.
К половине девятого Ксавье окончательно вернул себе облик опрятного, представительного человека. Вьющиеся, блестящие волосы теперь были гораздо короче, до середины шеи, аккуратно уложены. Костюм из тонкого серого свитера, темных брюк и удобных, замшевых туфель дожидался его еще давно, в шкафу, и пренебрегать готовым профессор себе бы не позволил. Теперь он терпеливо дожидался молодого ученого, чтобы поприветствовать его и предложить еще одну важную вещь.
- Доброе утро, Хэнк, - приветливо встречает Чарльз, когда МакКой показывается поблизости. - Завтрак ждёт. Как будешь готов, я хотел бы обсудить с тобой кое-что.

+1

13

- Да. Я полностью согласен с тобой, Хэнк. Конечно.
- Вот и славно.
- Спасибо, что остаешься рядом не смотря ни на что.
Хэнк пытается улыбнуться, но получается плохо. Последний день вымотал его сильнее, чем ему казалось, и теперь голова кружится все больше и больше. Хэнк понимает, что ему надо бы прилечь. А еще лучше, ввести себе нейтрализатор сыворотки. Но за ним надо спускаться в лабораторию, а оставлять профессора одного он по-прежнему не хочет. И не потому, что боится, что тот снова потянется к бутылке. Не потянется. Чарльз почти прежний, и этому Чарльзу Хэнк верит. И с этим Чарльзом хочется оставаться рядом. Потому что все эти годы в одиночестве провел не только Ксавье, но и сам Маккой.
И все у них обоих слишком много дел.
- И давай между нами будет "ты".
- Только в неформальной обстановке и наедине, профессор.
Хэнк все же улыбается. Он бы и рад обращаться к Чарльзу на "ты". Но Чарльз, во-первых, старше. Во-вторых, он все же остается его учителем, даже несмотря на эти тяжелые годы и темные времена. В-третьих... Хэнк все еще боится. Боится пересечь незримую черту, за которой начинается дружба. Потому что он не знает, как это - дружить. Но точно знает, что терять друзей очень больно. И, будучи уверенным в своей несостоятельности как друга, не хочет даже и начинать. Но и отказать Чарльзу не может, и поэтому вдогонку летит приглушенное "я попытаюсь".
Они расходятся по своим комнатам. Точнее, Чарльз идет к себе, чтобы переодеться. А Хэнк спускается в лабораторию, вводит себе антидот, переживает пару минут дикой тошноты и головокружения и смотрит в зеркало, как всегда пристально наблюдая за собственной трансформацией. Отмечает, что зарос, тянется к ножницам и триммеру и пытается привести в порядок торчащую дыбом шерсть. Если за собой, как за человеком, он еще кое-как успевал следить, то вот Зверю повезло меньше.
- Я куплю тебе шампунь для длинношерстных кошек. И когтеточку. - отражение в зеркале грустно усмехается. Хэнк вздыхает, садится за компьютер и начинает составлять отдельный список закупок. На этот раз из зоомагазина.
Ночь проходит спокойно. Хэнк спит, как убитый, впервые за долгое время не прислушиваясь к тому, что происходит в спальне Чарльза. Он даже не чувствует, что его тело постоянно меняется. Соскребает себя с кровати он ближе к полудню, уныло плетется в ванную, кое-как приводит себя в порядок и спускает вниз, старательно избегая взглядом кровати. То ли линька началась, то ли стресс сказался, но вся простыня, насколько Хэнк замечает, покрыта синей шерстью. Опять чистить...
- Доброе утро, Хэнк.  Завтрак ждёт. Как будешь готов, я хотел бы обсудить с тобой кое-что.
- Спасибо, про... Чарльз. - Хэнк едва заметно улыбается, проходит на кухню и включает кофеварку. До нее Ксавье сложно дотянуться. - Я в принципе уже готов. Только у меня просьба есть... Вот. Кое-что все же надо докупить. - Хэнк протягивает сложенный вдвое лист бумаги. - Подпиши, если несложно. Это для меня. Личное... Судя по тому, что я вижу под микроскопом, скоро синий станет моим пожизненным цветом.
Хэнк спокоен. Почему-то сейчас собственная прогрессирующая мутация его не волнует. Он делает профессору и себе крепкий кофе, быстро расправляется с завтраком. Переводит взгляд на Чарльза.
- Я готов. С чего начнем?
Голубая радужка медленно начинает желтеть, зрачок вытягивается, превращаясь в узкую вертикальную щель. Хэнк снимает ставшие ненужными очки и аккуратно берет большой лапой тонкую фарфоровую кружку.

+1


Вы здесь » iCross » Личные эпизоды » There's a thunder in our hearts