Harry Dresden
Гарри
telegram: @barberry_jim
Dale Cooper
Купер
telegram: @barberry_rich

Загадки, с которыми периодически приходится сталкиваться мисс Фрост в частности, ставят её в тупик, и лишь упорство и возможность обрабатывать информацию нетрадиционными методами, позволяют подобраться к свету в конце туннеля. И каждый раз оставалось уповать на то, что оный – не от фар встречного паровоза. Видимо, её разум решил отправить свою полноправную хозяйку в безопасное место и даже любезно указал дорогу. Настораживал тот факт, что он сделал это без её участия. Белая Королева чуть слышно вздыхает, понимая, что это все-таки не Зазеркалье, а скорее всего кроличья нора. Придется играть в крокет живыми фламинго.

--------------------------------------------------

iCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » iCross » Личные эпизоды » There's a thunder in our hearts


There's a thunder in our hearts

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://funkyimg.com/i/2tHhr.gifhttp://funkyimg.com/i/2tHhs.gif

кто
Charles Xavier & Hank McCoy

где и когда
› 1973 год, окраина Нью-Йорка, Уэстчестер.

что
› Взлетать ввысь и хватать с неба все самые яркие звезды так же немыслимо... как разбиваться оземь, сорвавшись вниз. Бывшие герои растерзаны и потеряны. Заперты в идеальный круг. Хватит ли сил найти выход?

[STA]in the darkest hour[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2tHk8.gif[/AVA]
[SGN]...I'll spread my wings one last time.[/SGN]

Отредактировано Charles Xavier (2017-05-29 17:29:55)

+1

2

Потерян. Пропал без вести в потемках собственной, искромсанной души. Стал бледным призраком родового поместья, откликом некогда огромной, живой души, пародией. Чарльз Ксавье больше не молодой профессор с пронзительной лазурью глаз. Синева померкла спустя месяцы беспробудного пьянства, превратилась в выцветший голубой, блеклый водянистый. Лицо бледное, осунувшееся. Фигура угловатая, нелепая, нескладная, будто согнутая напополам под тяжестью обрушившихся бед и надежд. Его и не разобрать в желаниях: то стихнет где-то вглуби спальни, укрываясь с головой одеялом, то торопливо, беспокойно меряет шагами особняк, заглядывает в окна, распахивает створки и прячется за темными, тяжелыми шторами. Мечется. Причины успокоения всегда одни и те же: либо вымотался, либо слишком пьян. Жгучую, нестерпимую боль бывший профессор боится до оцепенения, а потому старается забыться раньше, чем грянет очередной приступ. Бежит прочь, отчаянно скрывается, не осознавая до конца толком, что трусливо игнорирует не только её. Голоса. Они всегда прорываются сквозь пелену. Нежеланный более дар спит, однако не умирает.
И Ксавье упрямо задергивает шторы от лучей утреннего солнца, передвигает просевшее кресло подальше, к тени, к холодному камину, лишь бы не путалось в сальных, свалявшихся волосах, лишь бы не гладило по сутулым плечам, обтянутым грязным, старым халатом. Ест изредка, через раз и как попало, позволяя еде испортиться. Равнодушно смотрит на захламленные комнаты, позволяя себе и дебоширить – смахивая очередной сервиз из серванта на пол в алкогольном буйстве или срывая в коридоре гобелен. До сих пор Чарльз даже не в силах выбрать, когда ему становится хуже. День разрывает своим спокойствием и безмятежностью, нотами нового, а ночь ложится тяжелым камнем, напоминает о старых ранах, вскрывает их. Пожалуй, практически одинаково тошно, успевая почувствовать обрывки, пока снова не напьешься до беспамятства и не вколешь сыворотку. Действия отработаны до автоматизма: перевязать жгутом, найти вену и попасть иглой. Ввести панацею. За несколько минут он перестает быть инвалидом. Становится нормальным, максимально близким к обычному человеку, без этих чертовых способностей и отличий. Самостоятельный, умиротворенный. Лживо счастливый.
Сегодня он пьян уже с утра. Виртуозно опустошенная пузатая бутылка виски натощак свое дело сделала – Чарльз на негнущихся ногах спустился в гостиную, бесцельно побродил среди настольных ламп и опустился на диван, рухнув, будто грузный мешок. И только стоило обрести физический покой, как гнетущая тишина сдавил виски. Даже в полубессознательном состоянии Ксавье не любил оставаться один и даже думать не хотел об этом. Он помнил, что Хэнк всё еще рядом. Заботится, следит. Безмолвно и робко горе-профессор был благодарен парню за его терпение, нерушимое спокойствие, а периодами даже всерьез ощущал чувство вины. За свое поведение, сложившуюся ситуацию, слабость и затяжную депрессию. Но мутный омут коварен. Позволяя вынырнуть на пару минут, он вновь смыкает над головой темные, беспроглядные воды, отключая, вырывая последние остатки ясного ума. Остается приевшаяся пустота, никчемность и тупая, глубинная боль.
- Хэнк, - голос хриплый, обрывающийся в гласных. Чарльз зовет сначала тихо, закашливается с непривычки, старается окликнуть громче, приподнимаясь с дивана на локте. – Хэнк! Ты меня слышишь? Ты здесь?...
[STA]in the darkest hour[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2tHk8.gif[/AVA]
[SGN]...I'll spread my wings one last time.[/SGN]

Отредактировано Charles Xavier (2017-05-29 19:11:08)

+2

3

Все сломалось буквально за пару недель. Сначала ребята ушли на войну. И Хавок, и Банши, и еще несколько старших учеников и учителей. Но Чарльз и Хэнк справлялись вдвоем – в школе осталось всего несколько несовершеннолетних подростков. И все могло бы получиться, если бы ребята не начали умирать. Один за одним, по разным причинам. Чарльз узнавал об этом сразу – кричал, плакал, бился в истерике, шептал очередное имя. И Хэнк часами не отходил от его кровати, пытаясь хоть как-нибудь успокоить своего учителя и друга. Получалось не всегда, и Хэнка трясло от собственного бессилия. С каждым разом Чарльзу становилось все хуже и хуже, и Маккою пришлось принять решение закрыть школу. Чарльз просто не мог больше никого учить, а Хэнк не имел ни права, ни возможности отходить от профессора надолго.
Чарльз хотел на фронт, чтобы быть с ними. Хэнк пообещал, что вернет Чарльзу возможность ходить, и сдержал свое слово.
И это стало началом конца…

…Все сломалось. Нет больше ни школы, ни учеников, ни Людей Икс. Нет больше профессора Ксавьера. Есть только старый, медленно умирающий особняк, и два человека, запертые в его стенах. Один, уже несколько месяцев не выходящий на улицу, и второй, который не может оставить первого.
Хэнк пытается что-то делать. Все еще пытается. Часами проводит в лаборатории, стараясь модифицировать сыворотку и убрать побочные эффекты. Но у него ничего не получается. Маккой знает, что не получится, что в случае Чарльза, как говорится, «либо-либо». Либо ноги, либо голова. Хэнк понимает, что решать Чарльзу, но принятое Ксавьером решение настолько явно неверно, что Маккой не оставляет попыток. Постепенно экспериментов все меньше и меньше, а разговоров все больше и больше. Хэнк все еще думает, что Чарльз в состоянии трезво мыслить. Хотя бы в те короткие промежутки времени между бутылкой и очередным уколом сыворотки.
Чарльз отказывается раз за разом. Чарльз говорит, что не хочет боли, и Хэнк его прекрасно понимает. Потому что ему тоже больно. Потому что те, кто погиб, были и его друзьями тоже. И он был бы рад поменяться с Чарльзом местами, чтобы разделить с ними их последние секунды. Но, увы… Хэнк понимает и то, что Чарльзу больно еще и из-за Рейвен. Он ведь по сути потерял сестру. Но и Хэнку больно не меньше, потому что он потерял женщину, в которую имел глупость влюбиться.
Хэнку тоже хочется напиться. Напиться и забыть то, что было раньше. Но он не имеет на это право, потому что кто-то должен присматривать за Чарльзом. Кто-то должен готовить еду, стирать, убирать дом, платить по счетам. Кто-то должен продолжать искать выход. Только Хэнка на все уже не хватает. Не хватает на сад и гараж, например, и те быстро приходят в запустение. Маккой проводит консервацию почти всех комнат в доме, оставляя открытыми только кухню, свою комнату, комнаты Чарльза и его кабинет. За ними у него еще хватает сил следить… Хватало бы, точнее, если бы Чарльз не пристрастился к бутылке. Ксавьер успевает превратить комнату в помойку за считанные секунды, тогда как Хэнку на уборку требуется гораздо больше времени.
Они будто бы играют в какие-то извращенные догонялки. И с каждым днем Хэнк чувствует, как внутри копиться и копиться, угрожая прорваться наружу, что-то нехорошее и злое. В один прекрасный момент он отчетливо представляет себе, как вышибает дверь в комнату Чарльза, как хватает Ксавьера за шею. Как тащит его в ванную и заставляет привести себя в порядок. Как вышвыривает все грязные вещи, привязывает Чарльза к коляске и на его глазах уничтожает все ампулы с сывороткой. Один раз он даже решается, но… когда он заходит, Чарльз, которому не хватило дозы, корчится на полу, не имея сил даже кричать, и…
Хэнк просто не может так с ним поступить. Безвыходная ситуация – получается, что сыворотка убивает Ксавьера. А без сыворотки его убивает боль. Хэнку хочется выть и лезть на стену. Ему кажется несправедливым, что ему самому лекарство помогает, а Чарльзу – нет. И он сам готов отказаться от этой дряни, но Чарльзу слишком больно смотреть на него…синего. Потому что он сразу вспоминает, с чего все начиналось и к чему привело.
Они оба играют в нормальность. И у обоих не хватает сил не играть, а стать нормальными.
- Хэнк. Хэнк! Ты меня слышишь? Ты здесь?...
Конечно, он здесь. Хэнк молча заходит в комнату. Останавливается на пороге, окидывает взглядом ту помойку, в которую Чарльз превратил свою комнату. Натыкается взглядом на початую бутылку с виски и едва заметно морщиться.
- Да, здесь. Что сделать? Завтрак? Ванну? Убраться?
Хэнк все еще надеется на чудо. Пожалуй, только это и удерживает его от срыва.

+2

4

Иногда Чарльзу кажется, что абсолютно всё в этом доме причиняет ему боль. Душевную, но столь глубокую и пронзительную, что со временем она перерастает в физическую, терзая безжалостно, не оставляя надежды спастись или оборвать мучения. Ксавье не хочет ходить по комнатам. Он помнит, что Хэнк еще давным-давно убрал с глаз долой все вещи, как-либо напоминающие об учениках, однако визуальная память мгновенно восстанавливает целые сцены из прошлого, стоит только переступить порог одной из комнат. Он не появляется и в собственном кабинете, хотя на столе до сих пор лежит последнее, незавершенное учебное пособие. Впору бы взять и обратить свою боль в силу, старания, которые станут благородным трудом… увы, светлая мысль слишком слаба, чтобы дотянуться до воспаленного разума. Всё, на что она способна, мелькнуть и затихнуть, погребенная под потоком бесконечных сожалений и тягучей, темной тоски. День за днем Чарльз добровольно добавляет звенья в цепь уныния, оборачивающуюся вокруг его шеи, позволяет себя душить.
Он занавесил в спальне большое зеркало, мимо остальных проходя не глядя. Неделей раньше не выдержал, разбив круглое, заключенное в стальную раму зеркало в коридоре. Мелкие порезы на ладони и ее тыльной стороне до сих пор часто кровят и напоминают о совершенной глупости. Бывший профессор периодически вспоминает, каким он был раньше, и в нем едва ли уживаются две стороны. Одна считает, что человек на фотографиях и семейной картине чужой. Незнакомый, иной Чарльз, которого на самом деле никогда не существовало. Маска, образ, иллюзия силы и возможностей – да, возможно, но в реальном пространстве нет. Другая половина придерживается мысли, что между нынешней и прошлой личностью разверзлась огромная пропасть. Ксавье разрушает себя, предпочитая не останавливаться. Отражение в зеркале человека падшего, беспомощного, отчаявшегося заставляет практически выть от боли и раздираемых противоречий, испытывать панику. Он ненавидит себя нынешнего, а потому избегает смотреть напрямую. Прячет глаза, игнорирует очертания.
Когда Чарльз думает о Хэнке, его всегда одолевает сразу несколько чувств. Тесное переплетение благодарности, сострадания и реже, но ярче всего прочего – вины. В редкие моменты просветления, трезвого ума Ксавье осознает, что он сейчас – большая обуза, ходячая проблема, сплошное разочарование. Противящийся выздоровлению и не желающий делать самостоятельно хоть что-нибудь, он похож на большого ребенка, с которым молодому ученому приходится справляться помимо иных насущных проблем. МакКой и сам еще совсем молод, ему тоже нужна поддержка, опора, товарищ, который не подведет и подбодрит двигаться дальше. Чарльз сейчас под это описание совсем не подходит, и ему искренне, безумно стыдно… ровно до того момента, когда вновь не застелет глаза всепоглощающая боль или густой дурман алкоголя. Тогда он забывает обо всём и ощущает лишь что-то общее, несуразное, неоформленное, когда сталкивается с юным гением лицом к лицу или взглядами. Было ли сейчас прозрение, Ксавье не знает, но как только молодой ученый появился в пролете комнаты, в висок что-то больно кольнуло.
- Хорошо, что ты… здесь, - едва выговаривает бывший профессор, в попытке хоть мало-мальски подчинить себе заплетающийся язык. – Я просто подумал… испугался, что ты уехал.
Уход МакКоя из дома – едва ли не самый страшный кошмар в представлении Чарльза. Ему часто снится этот момент, ясно представляется гнев в глазах парня, и становится до оцепенения жутко. Не только потому, что без Хэнка Ксавье, неровен час, умрёт от боли и бессилия, но еще и по той причине, что остаться в одиночестве равносильно ужасной муке. Чарльз приподнимается, садится на диване, осматривает расфокусированным взглядом лицо молодого ученого, будто узнает заново и собирается сказать что-то еще, как вдруг сквозь пьяную завесу разящей стрелой прорывается вспышка боли. Той самой, острой и сводящей с ума, заставляющей мгновенно сдавить обеими руками виски, зажмуриться. Молить о пощаде.
- Хэнк! – громко выкрикивает имя Ксавье, обхватывая руками собственную голову и скорчиваясь в позе эмбриона. Чужие голоса хлынули внутрь сознания бешеными волнами, заполняя, вымещая всё остальное. Приступ острый. Слишком больно. – Помоги…
[STA]in the darkest hour[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2tHk8.gif[/AVA]
[SGN]...I'll spread my wings one last time.[/SGN]

+1

5

- Хорошо, что ты… здесь. Я просто подумал… испугался, что ты уехал.
- Ты же знаешь, что я не могу уйти. Если только в город. Ненадолго.
Буквально на несколько часов, когда Чарльз погружается в нечто, отдаленное похожее на сон. Обычно это случается часа через четыре после приема сыворотки. Через два часа Чарльз хватается за бутылку – ему не требуется много времени, чтобы надраться до бессознательного состояния. Иногда Хэнк использует освободившееся время, чтобы привести в относительный порядок дом и приготовить еду на неделю. Иногда пытается работать. Иногда действительно уезжает в город. В основном за покупками. Доставка еды в последнее время жутко подорожала, а Хэнк привык экономить. И плевать, что у Чарльза на счету биллионы долларов… Это деньги Чарльза, и он старается тратить как можно меньше. К тому же…
Это единственный шанс хоть ненадолго сбежать из этих стен.
Хэнк чувствует себя собакой на очень-очень длинном поводке. Большой и очень умной собакой, которая охраняет огромную территорию и своего хозяина. Которая при любом раскладе будет смотреть с любовью и обожанием, потому что ее приручили. И Хэнка Чарльз приручил. В конце концов, в Маккое восемьдесят процентов зверя. Гениального, но все же зверя.
- Хэнк! Помоги…
Чарльза снова ломает. Хэнк закусывает губу и выжидает бесконечно долгие две секунды, прежде чем броситься за сывороткой. Не может… Не получается… Не получается просто смотреть и ждать, надеясь, что Чарльз переборет себя. И убежать, чтобы не видеть и не слышать, не получается. У боли и отчаяния слишком острый запах, а у Хэнка слишком хороший нюх. От этого не убежишь. Они оба пропитались этим всем насквозь.
Пальцы прощупывают исколотую вену. Но на сгибе руки уже нет места – каждый миллиметр, кажется, исколот. Приходится обходиться без жгута и колоть в запястье. Это больнее, но Чарльз не чувствует. Боль в его голове сильнее. Хэнк отбрасывает шприц, обнимает трясущееся тело, гладит по голове. Позволяет себе не сдерживать проявление мутации – гипертрофируются мышцы, сквозь кожу пробивается синяя шерсть, ногти превращаются в когти. Меняется лицо, клыки впиваются в нижнюю губу – челюсти меняются последними. Хэнк прижимает уши к голове и утробно урчит.
Чарльза успокаивает урчание. Жаль только, что помимо кошки в Хэнке есть еще и примат. Так, глядишь, и вылечил бы – кошки ведь умеют.
А у Хэнка не получалось.
Чарльз успокаивается не сразу. Хэнк не успокаивается вовсе, и внутри все растет и растет то темное и первобытное, которое с каждым разом все сложнее и сложнее контролировать. Только Чарльз этого не знает. Чарльз больше не читает мысли. И не видит ничего вокруг себя. Хэнк разжимает руки раньше, чем желание всадить куда-то когти становится невыносимым.
- Я принесу завтрак.
Собственный измененный голос уже не пугает. Хэнк уже к нему привык.
Прежде чем зайти на кухню, он сворачивает на террасу, подходит к колонне и с размаху бьет. Олин раз, второй, третий. Когти оставляют глубокие кривые царапины на камне – пальцы в крови, но Хэнк не обращает на это внимания. Ему. Нужно. Успокоиться.
Потом он долго моет руки – тосты с яйцом и беконом весело шкварчат на сковородке, умопомрачительно пахнет кофе. Хэнк вкалывает себе очередную дозу сыворотки, приводит в порядок одежду. Ставит тарелку и кружку на поднос и относит Чарльзу.
- Поешь. Пожалуйста. Тебе нужно.
Он вытряхивает в мусорку пепельницу, собирает грязную посуду. Открывает форточку. Уходит. Возвращается. Закрывает форточку. Стоит какое-то время, молча глядя на Чарльза.
- Следующий укол через восемь часов. Постарайся не пить. Чем больше пьешь, тем хуже действует препарат. Он плохо совместим с алкоголем.
Чарльз это знает. Хэнк говорил об этом бесчисленное множество раз, и не устает повторять. Раз за разом.
- Тебе нужно что-нибудь еще?
Он знает, что Чарльзу не нужно. Но все равно спрашивает. Иллюзия стабильности и хоть какого-то контроля…Иллюзия.
- Чарльз… Пожалуйста…

+1

6

Чарльз искренне ненавидел вспышки боли. Со стороны приступ напоминал ему добивание ногами тяжелораненого человека. Если даже стараться игнорировать боль до последнего, то потом становится хуже. Стремительно, будто пожар, мука крепнет и распространяется – от висков и затылка на всю голову полностью. Болит каждый волосок, любой, самый тонкий сосуд. Затем выстрел ниже – в шею. Оттуда вдоль позвоночника стрелой и наотмашь по рукам. Смыкается где-то на боках, дугой поднимаясь к ребрам, захватывая тело целиком. Агонии в этот момент не подвержены лишь ноги. Они, напротив, словно становятся лишними, бесполезными, ватными. Ксавье не чувствует их, зато замечает: боль никогда не сможет добраться до конца. И это ли хваленый плюс паралича? Конкретно сейчас? Скорее, издевательство. Лишнее напоминание о том, что он не является полноценным человеком. И, что еще больнее, велика вероятность неизменности недуга. Профессор не сможет ходить, как вскоре не сможет и употреблять сыворотку. Организм мутанта в большинстве случаев обладает гораздо большей адаптивностью, нежели у простого человека. Привыкание и приспособление к препарату уже не столь далеко.
Голоса врываются, вливаются бешеным потоком, замещая все мысли и реакции. Некоторое время Чарльз даже кричать не может, он теряется в пространстве и мироощущении, напоминая безвольную тряпичную куклу. Всё, на что хватает ослабевшего сознания – восприятие чужого присутствия. Хэнк вот-вот вколет сыворотку, он рядом, держит на руках. Ксавье хочет помочь, подставить руку, но физическое тело идет вразрез с остатками адекватности, буквально заламывая локтевой сгиб и пальцы в острой судороге. Дернуться, вскричать, зажмуриться. Агония не отступает даже после того, как вещество поступает в кровь, а игла выскальзывает. Нужно несколько минут. Несколько невероятно мучительных, болезненных и разрушающих минут, после которых боль уходит наплывами. Пережившие стресс мышцы отзываются неприятной пульсацией, хочется ворочаться, выпутаться из ощущений, выскоблить их прочь. Только бы перестало. В изнеможении профессор закрывает глаза. С трудом считает до десяти. Дышит глубоко, хоть и сбивается в рваные вздохи. Цепляется сознанием за единственную живую душу здесь, благо, в уме да здравии. Нельзя отключаться. Нельзя доставлять еще больше проблем.
Да, наступило время редкого проблеска. Чарльз открыл глаза и, с трудом приподнявшись, осмотрелся. Хэнка в комнате не было, должно быть, временно вышел в коридор или к себе. Впрочем, калейдоскоп перед глазами, обращающий окружающий мир в пеструю неразборчивую кашу, толком не позволял понять, кто в зале есть, а кого нет. Видеть более или менее разборчиво Ксавье смог как раз тогда, когда молодой ученый вернулся в комнату с подносом. Завтрак? Осоловевшим взглядом профессор провожает весь путь Хэнка от порога до середины зала, покорно слушает терпеливые предупреждения о вреде алкоголя и даже пытается дотянуться до чашки с кофе. Есть не хочется, отчасти даже невозможно, но сделать хотя бы пару глотков бодрящего напитка Ксавье обязан. Хотя бы ради того, кто старался всё это сделать. Чарльз даже искренне старается скрыть факт, что посуда в руках нервно дребезжит. Жаль только, что иллюзии нормальности надолго не хватает.
Хэнк, ты… как ты сегодня? – хрипло и тихо спрашивает профессор, поворачивая голову в сторону МакКоя. Сейчас идет то драгоценное время, когда Ксавье всё воспринимает трезво, максимально адекватно и, конечно, первое, что заботит его нормального – единственный подопечный. Хотя, разумеется, здесь огромный вопрос, кто кого теперь опекает.
Тягучая, невозможная вина тянется по звеньям, одно за другим. Сначала это неспособность делать что-нибудь для Хэнка, заботиться о нем в ответ. Затем собственная несостоятельность в принципе, убивающая своей непоколебимостью. Парой минут спустя вспоминаются страшные события, из-за которых Школа опустела и превратилась из мечты в одну большую могилу перспектив.
Боже, я так виноват, – вдруг сухо шепчет Чарльз, склоняя голову и закрывая лицо руками. Он побежденно отставляет чашку с кофе в сторону, упирается локтями в теперь уже функционирующие ноги и пытается сдержаться, надавливая ладонями на воспаленные глаза. – Я так виноват…
[STA]in the darkest hour[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2tHk8.gif[/AVA]
[SGN]...I'll spread my wings one last time.[/SGN]

Отредактировано Charles Xavier (2017-06-19 20:02:06)

0


Вы здесь » iCross » Личные эпизоды » There's a thunder in our hearts