Harry Dresden
Гарри
telegram: @barberry_jim
Dale Cooper
Купер
telegram: @barberry_rich

- Эй-эй, парень, может, ты бы полежал еще немного? – как врач Стивен советовал бы ему полежать не немного, а прилечь насовсем, но тут и идиоту стало бы ясно, что в медицинских паттернах с этим человеком или местом что-то совсем не так, как все привыкли. Стивен не спешил считать это место неким посмертием, хотя это полностью бы оправдало смертельную рану, потому что хоронить раньше времени самого себя он точно не собирался.
Смотреть на эти раны Стивену было не слишком приятно. Он мог бы сказать, что видел в своей жизни и не такое, но это не означало, что он получал от этого удовольствие. Вот и пытался удерживать взгляд на уровне глаз Шимады, или смотреть на двух других, и еще не упускать из поля зрения женщину, и – очередное «еще» - потолок. Точнее, не так. Стивен не смотрел на потолок, но видел, как другие смотрели, а периферийное зрение свидетельствовало о том, что там зеркало. Смутные тени он замечал, и тени эти двигались синхронно с ним, а потом с женщиной тоже.

--------------------------------------------------

iCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » iCross » Общефорумные эпизоды » 4 8 15 16 23 42


4 8 15 16 23 42

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://funkyimg.com/i/2t5Mw.png  http://funkyimg.com/i/2t5My.png   http://i.imgur.com/WKSEXBH.png
http://funkyimg.com/i/2t5Mu.png  http://funkyimg.com/i/2t5Mv.png  http://funkyimg.com/i/2t5Mx.png
http://funkyimg.com/i/2t5Mz.png  http://funkyimg.com/i/2t5MC.png  http://funkyimg.com/i/2v6dM.png

здесь должен быть трек 21 Pilots [Heathens],
но с ютуба не хочу, а иначе вставить с работы сложно

кто
› Hanzo Shimada
› Stephen [Strange]
› Dale Cooper
› Harry Dresden
› Reina Berggren
› ...

где и когда
› Красная Комната, Чёрный Вигвам, 1999 год

что

"Есть еще легенда о месте, которое называется Чёрный Вигвам... Это воплощённая тень Белого Вигвама. Каждый дух должен пройти через него на пути к совершенству. Там ты встретишься с воплощением своей тени. На языке моего народа это называется "Живущий на Пороге". Но говорят, если попадёшь в Чёрный Вигвам, не обладая безупречной храбростью, он безвозвратно уничтожит тебя."

   Чёрный Вигвам - это Чистилище, разве нет? Можно ли попасть в него, не умирая? Можно ли из него выйти?
   Чью-то ещё тень можно встретить там или только свою? Каковы там законы? Каковы правила?
   Чёрный Вигвам - это место, но порой он ведёт себя, словно живой организм. Со своими желаниями, своим мнением, своими целями и мотивами. Что, если так и есть?

   Что, если простейшее задание - ликвидация шпиона Когтя, опасно близко подобравшегося к Вольской - идёт совсем не так, и Ханзо, обернувшийся на оклик Маккри, видит вовсе не напарника, а кончик стрелы, летящей ему прямо в голову?
   Что, если соль, удерживающую в круге шестерых демонов, пока Винчестеры разбираются с очередным зарвавшимся древним божеством, сдувает порывом ветра из некстати приоткрытого окна?
   Что, если даже после сотни закольцованных лет Дормамму так и не желает договориться?

   Что, если агент Купер упрямо и настойчиво желает пойти один? Ему нет дела до того, что говорит Дрезден. Его не волнует логика и здравый смысл - всё, что его волнует, это похищенная девушка Энни, попавшая между ним и Уиндомом, словно между молотом и наковальней. Что, если у Дрездена есть план?

Что, если Вигвам его знает?

организационное

◮ ◬ ◭

◘ обсуждение / запись / комментарии к происходящему осуществляются здесь: Mass Effect
◘ вопросы задаём там же, нужные ссылки при необходимости можем разместить в текущей теме.
◘ в шапке дана вольная интерпретация вводной, feel free описать своё появление иначе или не описывать его вообще)
◘ порядок ходов на первом круге - 100% свободный, дальше - по желанию. можем по очереди, можем по логике происходящего, можем по мере занятости / вдохновения.

◘ можно добавлять НПС по желанию без согласования с остальными, если эти персонажи их не касаются.
◘ можно двигать чужими персами в рамках адекватного и дозволенного. хорошим тоном будем считать предварительное согласование ходов с коллегами
размер постов, время и прочее - опционально. скорость - средняя. если будете сильно зависать, пишите всё в той же теме (Mass Effect) и вам будет засчитан переход хода (:

+5

2

Ночь темна, но отчего-то ему всё прекрасно видно.

Ночь должна нести покой, но Дрезден нервничает. Он на столько на взводе, что кажется, будто волосы на всём его теле стоят дыбом. Ещё немного и с кончиков пальцев начнут срываться молнии, но совсем не потому что он маг.

Они в лесу, где воздух должен быть чистым и свежим, пропитанным стойким ароматом хвалёных и Дейлом, и местными дугласовых пихт. Но вместо этого он наполнен удушающим смрадом – бьющей по ноздрям концентрированной вони жжёного машинного масла, смешанной с ясно ощутимым запахом человеческих страха и боли. Вам может казаться, что последнее это скорее метафоры, но в Твин Пиксе и особенно здесь, в Гластонбери Гроув, у маленького зловонного озера чёртова масла, в поверхности которого не отражаются звёзды, в поверхности которого только один чистый мрак, опоясанного двенадцатью молодыми (хотя, Дрезден бы скорее сказал "дохлыми") сикоморами, все метафоры, кажется, обретают плоть.

Гарри по роду своей деятельности, конечно, привычен ко всякого рода херне, но даже это – слегка из ряда вон.
Они стоят на поляне, посреди леса. В небе над ними висит, но совершенно не светит луна. И вместе с тем поляна залита таким освещением, словно со всех сторон из леса на них направлены прожекторы.
Они стоят посреди леса, и всё равно перед ними, за жиденьким кольцом из едва заметных стволов, начиная из ниоткуда и уходя в никуда, висят плотные шторы цвета крови, что течёт из вен.

Дейл смотрит на них неотрывно, будто загипнотизированный. И вовсе не только потому что именно туда, опередив их всего лишь на какие-нибудь полчаса, хренов поехавший крышей Уиндом Эрл утащил Энни.

Энни Блэкбёрн.

Вопреки всему и, пожалуй, первый раз в его жизни, девушка не понравилась Гарри сразу. С самого первого взгляда, самой первой улыбки, самого первого взмаха длинных ресниц, обрамляющих её по-кукольному огромные голубые глаза. Ему даже не требовалось включать своё магическое зрение, не требовалось и заглядывать через эти самые глаза в её душу, чтобы видеть печать рока, словно бы зияющую у неё во лбу.

Когда она посмотрела на них с Дейлом тогда в кафе, он почти испугался и чуть не облил их всех кофе. Купер обратил его неуклюжесть в шутку, вызвав тем самым у девушки приятный, но пробирающий до мурашек смех.
Он ей понравился, она его очаровала.

Но Энни Блэкбёрн не нравилась Гарри Дрездену не потому что Купер был с ней так подчёркнуто вежлив и до скрипа в зубах обходителен. Просто всё вокруг неё буквально кричало – вот она я, мальчики, ждите проблем!

Она не нравилась Гарри, потому что он видел на ней ту же самую метку, что ощущал в себе – они оба сгинут в Твин Пиксе, вот что это значило. Она обязательно, обязательно станет мишенью, а он обязательно попытается её спасти. Причём даже не для себя, даже не поддавшись своему обычному шовинистскому инстинкту рыцаря в сияющих доспехах, непрошенного защитника, а для Дейла.

Это было его расследование, его зона ответственности, это он ворковал с мисс Блэкбёрн, объясняя ей, кто такой этот чудак в куртке с хмурым выражением на лице и обиженно надутыми губами.

- Он просто мало спал, а вообще он – душка, - говорил Дейл, а Дрезден буквально хотел кричать ему на ухо "Замолчи, замолчи, замолчи, замолчи!"


++
++
И всё же нет, не поэтому Купер сейчас смотрит так на эти паршивые театральные занавески.
Он чувствует. Знает. Его там ждут. Его зовут и тянут туда с силой промышленного магнита, а он, не в силах особо сопротивляться, тащится к ним, словно баран на убой.

Дрезден тянет его за рукав пиджака, когда агент наконец сходит с места и направляется прямо туда, в неизвестность, смело шага через эту долбанную масляную лужу. Дейл оборачивается, а на лице его мука и злость, и страдание – от того, что девушка пострадала по его вине (Эрл неразрывно с ним связан, ну и плевать, что этот хрен и без того всё знал заранее и специально искал Чёрный Вигвам), от того, что Гарри его удерживает, тянет время, усугубляет, от того, что Гарри здесь – он чувствует и за него ответственность, не хочет, чтобы кто-то ещё из-за него пострадал, - от того, что он не понимает, какого же чёрта происходит, и вряд ли поймёт, от того...

Гарри чувствует себя по крайне мере Гендальфом, когда с силой оттягивает за этот самый рукав своего напарника назад. Вышагивает перед ним, сжимая в руке посох до белых костяшек, и оборачивается.

- Ты не пройдёшь.

Зачем использовать другие великие реплики, когда за тебя уже всё давным давно сказано? Когда образ почти полный – магу и чародею Гарри Блэкстоуну Копперфильду Дрездену не хватает для полной картины лишь шляпы с широкими полями, серой мантии да бороды.

Дейл, конечно, не Балрог. Зато миссия не пустить его в эти чёртовы шторы по смыслу и важности почти подходящая. Как и Гендальф Серый тогда, на мосту, Гарри Чёрный (потому что чёрная она у него, его кожаная куртка) будет стоять до последнего, даже если ему придётся огреть этого упрямца посохом по лбу.
Он не пройдёт.

+4

3

Ты почувствовал это.
Почувствовал в тот самый момент, как только нажал на кнопку своего диктофона и рассказал Дайане об этих невероятных деревьях. Но тогда ты еще не знал точно, что именно это было за ощущение.
Оно было неразличимым и поначалу сверлило в висках практически неощутимо, но присутствие чего-то ты почувствовал сразу – как только вдохнул полной грудью этот воздух.
После этого назад дороги уже не было.

А потом ты столкнулся с Твин Пиксом лицом к лицу, посмотрел прямо в его глаза цвета хвои дугласовых пихт – и с первого взгляда понял, что этот городок что-то скрывает. Скрывает что-то среди этих самых пихт, в бурлящей стихии водопада, в вязком тумане, который окутывает в предрассветные часы верхушки гор.
Твин Пикс не тот, чем кажется.

Затем были местные жители, которые приняли тебя практически с самой первой секунды. И казалось, что ты сам знаешь их сотню лет, а они тебя и подавно больше. Все, кто живет в этом городе, как будто бы знали тебя еще до того, как ты пересек условную границу городка.

Твое имя на слуху, и каждый твой шаг, верный или неверный, даже если и остается незамеченным, то только по чистейшей случайности.
Ты чувствуешь, что кто-то – что-то (?) – следит за тобой, но ты отчего-то точно знаешь, что это не внимательные местные жители, что так заботятся об атмосфере своего маленького городка.
Потому что ты чувствуешь чье-то незримое присутствие даже в те моменты, когда ты абсолютно один. Каждый раз, когда смотришь в зеркало – оно мелькает где-то позади, за полсекунды до того, как ты успеваешь моргнуть, чтобы тотчас же пропасть – как будто бы и не было вовсе.
Ты видишь сны. Сны такие яркие, что ты даже не помнишь, видел ли когда-нибудь что-то подобное. В этих сновидениях слишком много красного цвета, слишком много непонятного и слишком много секретов. Но, проснувшись, ты можешь вспомнить далеко не все – и эта недосказанность мучает тебя и скребется с обратной стороны черепной коробки, заставляя думать об этом снова и снова и снова


Иногда, глядя в колючую гущу дугласовых пихт, на самом краешке твоего сознания время от времени мелькает смутное ощущение – заплутав однажды среди этих лесов, ты вряд ли сможешь найти дорогу назад.
Ты еще не знаешь, насколько ты окажешься прав.


Тишина давит на уши сферическим густым вакуумом, хотя Купер понимает, что здесь, в лесной чаще, должны присутствовать еще и какие-то другие звуки.
Кажется, что эту тишину можно пощупать, почувствовать – стоит только сделать вдох.
Эта тишина с запахом машинного масла. Она сухая и твердая и с каждым очередным вдохом заполняет не только легкие, но и все естество.
Они с Гарри – часть этой тишины.

Когда тяжелый бархат алой портьеры – тот, что Купер видел в своих снах – вдруг обретает свои реальные и, кажется, вполне осязаемые очертания, ему хочется схватить Дрездена за плечо – чтобы просто ощутить рядом присутствие живого человека, сделанного из плоти и крови. Чтобы удостовериться в том, что он сейчас не спит, и, если что, попытаться проснуться.
Но Дейл знает – это все на самом деле.

А в один из вечеров тебе звонит Дайана.
Расследование длится уже второй месяц и как будто бы балансирует на тонком лезвии ножа. Звонок Дайаны отдается внутри каким-то тревожным ощущением – потому что обычно Дайана не звонит. Обычно Дайана слушает – и бог знает, какими комментариями она сопровождает все твои записи, которые ты скрупулезно отсылаешь ей раз в несколько дней.
Но в этот раз Дайана звонит.

И вроде бы, все как обычно – насколько это вообще может быть. А когда обсуждение рабочих моментов подходит к концу, Эванс вдруг произносит фразу, после которой ты чуть сильнее сжимаешь в ладони телефонную трубку:

– Дейл, будь осторожен.

Прежде, чем ответить, ты медлишь секунду.
Целую секунду, за которую ты успеваешь вспомнить взгляд Альберта перед тем, как тот уехал; взгляд, говорящий намного больше, чем все слова на любом языке мира. Взгляд того, кто уже знал заранее, что ты непременно вляпаешься во что-то по самые уши.
Ты вспоминаешь взгляд Гарри, который пробрался в самое твое нутро – настолько глубоко под кожу, куда не пробирался еще никто и вряд ли кто-то вообще когда-нибудь проберется. Ты и сам не знал, задержав тогда взгляд на глазах Дрездена чуть дольше, чем то происходило обычно, что сам сможешь увидеть кого-то настолько изнутри.

У Дайаны отменная интуиция – ты и сам не раз говорил ей об этом.
На мгновение тебе кажется, что ты непременно сгинешь среди этих дугласовых пихт.
Но ты отвечаешь, надев на себя самую искреннюю из улыбок – чтобы ее почувствовала даже Эванс, находящаяся сейчас на другом конце страны.

– Конечно, Дайана, о чем ты вообще говоришь? Что со мной может случиться?

А потом все же случается – Энни. А вместе с ней и чертов Уиндом Эрл


В первые секунды он не может пошевелиться, даже не может отвести взгляд от этого густого красного цвета бархатных штор, которые смотрятся так неуместно среди этого пейзажа.
Дейл знает, что за ними – и не знает одновременно.

Но в чем он уверен совершенно точно – именно к этому все и шло.
Все – начиная от первого щелчка диктофона и заканчивая запахом жженого машинного масла – вело именно к этому моменту. И Дейл знает – ему нужно преодолеть эти несколько метров, нужно раздвинуть шторы и войти туда.
Хоук однажды сказал, что если попадешь в Черный Вигвам, не обладая достаточной храбростью, он неминуемо уничтожит тебя.

Купер не уверен, в достаточной ли степени он наделен этой самой храбростью, но совершенно точно убежден в том, что идти нужно только вперед.

Когда Дейл, наконец, делает первый шаг и чувствует, как что-то его удерживает, то по инерции оборачивается назад, натыкаясь взглядом на Гарри, о присутствии которого почти успел забыть. И непонимающе хмурится в ответ, в первые несколько секунд не в силах разобрать то, что ему только что сказал Дрезден.
А потом, глядя в глаза Гарри, он вдруг вспоминает, что с того момента, когда их взгляды задержались друг на друге дольше положенных полутора секунд – с того самого момента они практически в буквальном смысле оказались повязаны вместе.

Когда Дрезден встает прямо напротив него, преграждая путь, Дейл вдруг горьковато улыбается уголком губ и качает головой.
Они оба знают, что все это время Вигвам звал именно его.

И потому Дейл делает шаг вперед, глядя Гарри в глаза, и касается его ладони, сжимающей посох, накрывая ту сверху своей.
И произносит всего лишь одно слово:

Вместе.

В тот момент, когда раздвигается портьера – Дейл даже не может определить, какая та на ощупь – от образовавшейся вокруг тишины начинают болеть барабанные перепонки.
Он знает, куда идти – Купер уже был здесь в своих снах и видел и это статую Венеры, и этот узор под ногами, от которого начинает кружиться голова уже спустя несколько секунд.

Но это все неважно – потому что им нужно как можно скорее найти Энни, пока окончательно съехавший с катушек и потерявший связь с реальностью Уиндом не сделал с ей что-то.
Если уже не.

Они идут прямо по коридору и заворачивают направо – прямо напротив статуи Венеры. 

И Дейл вдруг чувствует – они здесь не одни.

+4

4

Что там, за чертой? Что происходит после смерти? Извечный, почти риторический вопрос над которым задумывался каждый. И чем теснее человек был связан с данным явлением, тем чаще и больше времени уходило на размышления и догадки: что там, за пеленой тьмы и боли? Свет в конце тоннеля? Пустота? Иной мир? Ад?

О рае не думали - таким туда путь заказан. Когда твои руки, по локоть в вязкой крови, сжимаются на чужом горле, звуки вокруг переполняются сдавленными хрипами, сменяющимися давящей тишиной - приходит понимание: после смерти не будет ничего светлого и хорошего, по крайней мере для нас. Слишком много человеческих судеб остаются пятнами крови на одежде тех, кто принял на себя непосильную ношу ответственности решать кому жить - кому умереть: наемники, профессиональные убийцы, солдаты, ученые - мы никогда не имели права решать за других, но это и никогда не останавливало.

Занимайтесь тем, что у вас хорошо получается. Мы хорошо умеем убивать.


На протяжении жизни все чаще задумывался о том, какое великое наказание будет ждать по итогу, но в ту секунду, когда действительность потонула во всполохах просвечивающей на рассветном солнце крови и подступающей темноте, я думал о том, кому обещал всегда быть рядом, пока смерть не разлучит. Кажется, не солгал.

Рядовая разведывательная миссия, сотни которых были в далеком прошлом: ни одного провала, ни одной осечки, ни одной смерти союзного агента и вот, ружье, висевшее все это время на стене в гостиной выстрелило: мы отправились малочисленным отрядом, все в штатском - туристы, в Японию, Ханамуру, на нашу с братом родину. Поступила информация о том, что ныне разрозненный и разоренный клан Шимада объединил оставшихся в живых агентов с преступной организацией Talon: сообщалось о нескольких террактах и восстановлении поставок нелегального оружия в стране - причина выяснить максимальное количество доступной информации и, по возможности, разобраться на месте. Крупицы некогда великой преступной империи - не то, на что только возродившейся миротворческой организации Overwatch стоит тратить значительные силы и время.

Нам удалось выследить несколько агентов Талона, командование отдало приказ разобраться с ситуацией максимально оперативно: группа была сформирована, оружие на готове - единственной, роковой ошибкой стал приказ об отстранении полевого врача от миссии.

Помню, как вскрикнула Окстон далеко внизу, когда плечо пронзила жгучая боль, а после - яркая вспышка и столь желанная тишина, когда все звуки стянулись в протяжный, сходящий на нет писк. Видел, как на подсвеченную солнцем каменную кладку брызнула багряная, вязкая, горячая из грудной клетки. Роковая ошибка.


Открыв глаза, показалось, будто вокруг больничные ширмы. Багряно красные.

Приглядевшись, понимаю, что они больше напоминают оркестровые кулисы из тяжелого бархата или другой грузной ткани. Откуда? На полу - черно-белый полигональный узор, простой до ужаса, но в голове сразу все плывет, если долго не отводить взгляд.

Где я?

+5

5

Рейна знала, что все так и закончиться. Предчувствовала это в глубине собственной души, чувствовала, как тревожно ворочается дракон внутри нее. Но отчего-то довакин не чувствовала  страха, то было скорее... облегчение? Смерть всегда ступала рядом, Рейна видела ее в глазах своих врагов, чувствовала мертвое дыхание, что касалось ее волос. Эльфийка знала, однажды смерть настигнет и ее.
Но даже если ты падаешь в самую бездну, у тебя есть выбор: смириться и позволить тьме поглотить тебя или же гордо расправить крылья и воспарить в небеса, к самым далеким звездам. Только так можно познать истинную свободу, не телесную, но духовную. И это дороже любых драгоценностей и знаний этого мира. Любого из миров.
Но смертные… Их дух мятежен, он не ведает покоя. Даже после смерти. Они всю свою жизнь гоняться за выдуманными идеалами, стараются стать богаче, мудрее, сильнее. Тратят целую жизнь на то, чтобы превознести себя над другими. Приблизить себя к Богам. И ради этого они готовы идти на ужасные поступки, действительно ужасные. Снести и уничтожить любого, кто встанет на пути, и танцевать, танцевать на курганах врагов. И будет бравая песнь разноситься над полем брани. И кости будут хрустеть под ногами. И будет не важно, пал здесь злейший враг или же детские кости сейчас выстилают путь герою. В смерти все равны.
Рейна не помнит своего прошлого, но так, наверное, даже лучше.

Глотка Мира. Монавен. Мать Ветер. У этого места существует столько имен, но для Рейны существует лишь одно.
Дом.
Место, что полниться спокойствием и тишиной. Затихает внутри нее дова, засыпает, убаюканный ветрами Скайрима, что служат извечными стражами Глотки Мира. И Рейна утихает вместе с ним. Отпускает ее груз прошлого, отступает и тоска. И каждый раз, закрывая глаза, она ощущает тишину и покой. Довакин нашла свое пристанище, свою тихую гавань. Ей хочется, чтоб эти мгновенья длились вечность.
Но сейчас не греет ни жар камина, ни теплое вино. Тяжкие мысли снедают ее, разъедают ее, словно едкая кислота. Ее страшат мысли о будущем. Вновь ей придется ступить тяжкою тропою, что пропитана кровью и смертью. Снова будут сотрясаться небеса. Вновь будет дрожать спертый воздух, пропитанный магией и пролитой кровью. Рейна правда не хочет этой битвы. Хватит с нее!  Неужели она не достаточно отняла жизней? Сколько еще крови должна впитать в себя земля, прежде чем насытиться?
Но…
Но она слышит, как дрожит в глубине ту’ум. Не утихает дова и бьется, бьется в ее груди. И сколько бы Рейна не закрывала уши, не унять ей глас дракона, ибо шел он не снаружи, но глубоко изнутри.
«У нас нет выбора, йорре.»
Голос дова ласковый, почти убаюкивающий, тихо шелестит в голове. Рейне даже становиться смешно, ибо даже мысль об ласковом дова звучит, как глупая шутка. Но по-другому, наверное, и нельзя, когда ты вынужден делить тело с кем-то еще. И самое ужасное в этом, что дова прав. Всегда, чтоб его даэдра побрал, прав.
«Да, его действительно нет.»


Вокруг нее лес. Но вот не совсем тот, в котором она была пару секунд назад. Кончики пальцев еще покалывает магия. Рейна дышит тяжело, надрывно, а горло неприятно саднит. Эльфийка осторожно оглядывается по сторонам, но вокруг нее непроглядная тьма, будто кто-то пролил чернила. Рейна с шумом втягивает воздух в себя, прощупывает окружение невидимыми нитями, осторожно, едва ощутимо.  Но место, будто встревоженная птица, резко бьет по магическим нитям, обрывая их безжалостно и без промедления. Рейна отшатывается на пару шагов, но вокруг царит все тоже безмолвие.
Она совершенно одна, но отчего ей постоянно кажется, будто за ней наблюдают.
Раны нестерпимо саднят, отзывается болью каждый раз, стоит ей сделать шаг. Рейна со стоном облокачивается о ближайший пень. Сейчас в ней столько злобы и отвращения к людям, что это перекрывает любую другую боль. Она знала, что бой будет не равным, но удар в спину? Подлый. Низкий. Отвратительный.
«Интересно, планировала ли Дельфина это с самого начала их мнимой дружбы?»

Наверняка Партурнакс догадывался обо всем. Ей даже не нужно было произносить этого вслух, чтобы увидеть понимание в  чужих глазах, что поблекли от времени. Слишком мудр был старый дракон, а она совсем не умела врать.
Ей не хотелось оставлять его, никого из них. Дова были слишком важны для нее. Они были ее воздухом, ее крыльями. Были тем, чем ей никогда не стать, сколь бы сильным не был ее ту’ум. 
Она сделала свой выбор. С того самого момента, как довакин отказался убивать драконов, ее судьба была предрешена. Но даже если бы ей дали второй шанс все исправить, Рейна бы не сделала этого. Не смогла бы убить своего… друга? Брата? Наставника? Нет, эта связь была чем-то большим и не было в языке смертных того слова, что описало бы это мистическое чувство родства… душ? Да, это понятие было ближе.
Именно потому Клинки должны были исчезнуть. Навсегда. Стать частью истории, а после и вовсе затеряться во времени. Такова была цена выбора.
«Выбирая сторону чудовищ, дитя, будь готова к последствиям своего выбора.»
Набатом звучат в голове чужие голоса, но Рей не помнит, чьи это были слова. Дельфины? Эсберна? Партурнакса? Или же эти слова принадлежали ей самой?
И все же, как это было иронично. Убийца спасает тех, кого должен был убить.


Рейна не могла понять, куда ее выкинул портал. Было ясно, что ее переместило не просто в другое место, но в совершенно чужой мир. И он был очень странным. Было в нем что-то иррациональное, пугающее. Казалось, будто бы ее вновь забросило в Каирн Душ. Только вот не в плане Идеальных Повелителей ничего, напоминающего яркие, тяжелые портьеры.
Рейна осторожно оглаживает темной ладонью мягкую, бархатистую ткань. Ощущения были странными, почти неприятными. Будто коснулась оголенной кожи. Довакин с отвращением одернула руку. Ткань была вовсе не тканью, но чем-то… живым? Данмерка могла поклясться, что чувствовала тепло и движение под ладонью, стоило ей коснуться алой ткани, но вокруг стояло полное безветрие.
Она была здесь не одна, но в нынешней ситуации это, наверное, даже хуже.

Отредактировано Reina Berggren (2017-07-07 15:09:12)

+4

6

- Иногда мне кажется, истина - это просто место. Мне кажется, она как город: к нему есть сотни дорог, тысячи троп, которые в конце концов приведут туда же. Не имеет значения, откуда ты. Если идёшь к истине, ты достигнешь её, по какому бы пути ни шёл.
Калум Макиннес посмотрел на меня сверху вниз. А потом сказал:
- Ты ошибаешься. Истина - это пещера в Чёрных горах. Туда один путь, только один, он опасен и тяжёл. А если выберешь неверную тропу, умрешь в одиночестве на склоне.

    Воздух был спокойным и легким, растекался вокруг подобно невесомой реке, пах хвоей и свежестью - запах, которого ни за что не почувствуешь, находясь посреди Нью Йорка, или в Непале, или где бы то ни было еще. Спокойным и легким казалось все вокруг, даже кроны деревьев внизу, в темноте напоминающие больше негостеприимное море, волны которого не издавали ни звука, колыхаясь под неуемным течением северного ветра. Это спокойствие - преувеличенное, наигранное - было ненормальным, и доктор, поднявшийся в воздух для того, чтобы лучше осмотреться, хмурился все больше. Осмотреться у него не получалось: темно, однообразно, и он опустился немного ниже, собрался уже сойти на землю или использовать портал, но все медлил. Он понимал, что здесь не так, но не видел этому объяснения.
    Издалека это место буквально пульсировало магией, так что на артефакте-глобусе Стрэнджа все остальное, даже Санкторум, средоточие волшебства, выглядело блеклым и не имеющим значения. И чем ближе он оказывался от этого места, чьи границы виделись слишком размытыми, чтобы точно определить их, тем сильнее ощущал то, что ученые назвали бы фоном. Он это никак не называл, просто шел посмотреть, не мог оставить без внимания, но стоило по воздуху пересечь некую условную черту, как все прекратилось - резко и категорично, так что доктор даже успел испугаться, прежде чем понял, что с ним самим и его способностями все по-прежнему хорошо.
    Теперь он ощущал себя как внутри кольца радиации, рядом с ее источником, или, что более верно - как в оке шторма. С поправкой на то, что никакого шторма он не видел вокруг - только расстилающийся внизу лес, темный, кажущийся слишком большим для него одного.

    Блуждать над этим лесом можно было долго, и пришлось бы, если бы Стивен не увидел вдруг внизу, между деревьев, мелькнувшее светлое пятно. Ему сейчас сгодилась бы любая мелочь для того, чтобы наконец спуститься и передохнуть, и пятно, при дальнейшем рассмотрении оказалось человеком, одиноким как для такого большого леса, и Стивен спустился пониже, так что мантия едва не задевала краем кроны деревьев: отсюда видно ему было лучше.
    Запах тут изменился, от свежести не осталось и следа, что-то неподходящее было в воздухе, совсем не характерное для хвойных лесов. Перегоревшие отходы, дизельное топливо, машинное масло? Или смесь всего этого - он не мог в точности определить.
    Человека внизу - женщину - запах, по-видимому, не беспокоил. На вид, как доктору показалось, ее не беспокоило вообще ничего, и он продолжал следить за ней издалека и сверху, пока не заметил то, что все-таки обратило на себя ее внимание. А теперь - и его внимание тоже.
    Тёмно-алое, сверху оно казалось черным, и Стивену даже в голову не пришло перепутать это с портьерной тканью. Женщина подходила, тянула руку, и Стрэнджу хотелось выдать себя и закричать ей - не трогай! Не подходи, убирайся отсюда, пока еще можешь; это все вертелось в его мыслях настолько остро и часто, что женщина могла даже ощутить, не зря она так оглядывалась. Только вверх посмотреть ей в голову не пришло, иначе могла бы и заметить. Когда она наконец прикоснулась - просто чудо, что ничего отвратительного не случилось именно в этот момент, - Стивен едва себя не выдал. По крайней мере, он, потеряв концентрацию на полете, здорово смял собой колючие ветки пихты, и они хрустели, роняя иглы, недовольно пытались оттолкнуть его, оттеснить подальше. Он подчинился, но когда вновь глянул вниз, женщины уже не было.
    Тяжелые складки алой материи, на вид действительно напоминающей ткань, были, а ее - уже не было.

    Доктор начал опускаться ниже, чтобы осмотреть это, но что-то произошло, и полет превратился в падение. Он грохнулся на землю, тут же перекатился и вскочил на ноги, оглядываясь вокруг, но никого не замечая. Отряхнул с одежды сухие иголки и пыль, огляделся еще раз; ощущение  сверлящего взгляда между лопаток не отпускало, в какую сторону бы не повернулся. Обладатель взгляда не желал здесь его видеть, только Стивен не понял этого раньше, а теперь уже не мог уйти.
    Поправка: уйти он еще мог, а вот с полетом были проблемы. Мантия за спиной взволнованно шевелилась, расправляла полы, но в воздух поднять уже не могла - такое с ней случилось впервые, и Стивен кожей ощущал недоумение артефакта.
    Оно было очень похожим на его собственное недоумение.

    Не трогай - теперь он повторял это самому себе. Не чувствовал ни принуждения, ни особого влечения, когда стоял рядом, но все равно не мог уйти. Думал, что это может его убить; на самом деле, много чего даже на этой планете могло убить его, но это - особенно. И все равно уйти он не мог.
    Это было бы логичным, правильным. Собрать чуть больше магов, подготовиться, вернуться. Нет - Стивен считал, и не без оснований, что этого места по возвращению найти уже не сможет. Это шанс, случайно попавший в руки, из разряда тех, которые нельзя упускать. Вторые шансы, а также все прочие и наконец последние случаются с другими, не с ним.
    Он наконец прикоснулся, чтоб отодвинуть завесу, и тут же отдернул руку, чертыхнувшись сквозь зубы. Носил бы перчатки, не ощутил бы этого, не прошел бы холод по спине, но он не носил. Второй раз прикасался уже предплечьем, зажав ладонь в кулак, так было “нормальнее”.

    Внутри ожидал встретить темноту, но было светло, узор на полу быстро надоел, ткань - теперь правда похожая на ткань - выглядела ярче, и по цвету и материалу больше всего напоминала Стивену его собственную мантию левитации. Он даже подхватил край, чтобы проверить и сравнить; рассчитывал, что мантия сама ткнется в руку, как часто бывало, но она теперь висела безжизненно за его спиной, как будто на самом деле была всего лишь вещью, и это напугало Стрэнджа едва ли не больше всего остального.
    Ему даже захотелось вернуться - это уж слишком, - но, повернувшись, он увидел за своей спиной только плотный тяжелый занавес. Ни раздвинуть, ни поднять.

    Прикрыл глаза и мысленно себя поздравил - молодец, похвально.
    - Эй, мисс? - перед ним никого не было, и Стивен пошел вперед, ведь женщина должна быть где-то рядом, больше ей деваться некуда. - Вы здесь?

+4

7

Мир замирает на несколько неустойчивых, но кристально чистых, абсолютно ощутимых и невероятно отдельных секунд.

Он говорит "Вместе", и Гарри чувствует, как волосы у него на затылке встают дыбом, а вокруг них замирает всё - скоси он чуть в сторону глаза, он увидит серебрящуюся вокруг них пыльцу и зависшие в воздухе иголки, медленно формирующиеся и кружащиеся вокруг своей оси снежинки, хотя на календаре вообще-то уже хренов март. Это ощущается неправильно. Всё неправильно. Мир не должен так замирать.

Гарри отрывает от Купера взгляд и смотрит в темноту рядом. Он видит вероятности. Видит, как раскалывается окружающая его реальность, идёт мелкими белёсыми трещинами и дробится, дробится, дробится. Слишком много вариантов. Слишком много вероятностей. И в каждой всё происходит по-разному - в каждом куске, словно провидческим зеркале какой-нибудь Галадриели (зачем уже отвлекаться от линии ассоциаций), всё живёт, всё двигается. Он видит себя, видит Дейла, движения не всегда разные, слова - он читает по губам то, что вырывает неровное отражение зеркал - слегка отличаются. Мириады их, мириады вариаций.

"Вместе", - говорит Дейл, и Гарри думает - Ладно. Здесь и сейчас, в этом мире можно попробовать и так.

Но он всё равно идёт чуть впереди. Он не касается штор, инстинктивно сторонясь их соприкосновения с кожей. Дрезден аккуратно, почти брезгливо приоткрывает полу кончиком посоха - тот разве что не разбрасывает искры. Он сделан специально для чего-то подобного, из местного дерева, чёртовой дугласовой лже-пихты. Их тут целое море, целый вагон, целая долбанная сгоревшая лесопилка, и он взял одну. Очистил, обтесал, подготовил. Все те разы, что приезжал Альберт, что Дейл проводил в своей медитации, что кричал на них Гордон, что пил и скатывался в депрессию Труман, Гарри просто занимался тем, к чему привык - он зачаровывал дерево, выписывал на нём руны, цепочки магических знаков, собственные отметины, и шептал, шептал, шептал заклинания всего в нескольких миллиметрах над его поверхностью.

Плоть от плоти леса, его посох реагировал на эти треклятые шторы. А шторы - чтоб им - реагировали на него.

Внутри тихо. Слишком тихо. Не слышно даже их собственных шагов, как если бы они ступали по длинношёрстному ковру, хотя твёрдость пола под ногами не вызывает никакого сомнения. Чёрные шевроны рисунка ребят в глазах, почти заставляя Гарри зажмуриться, но он останавливает себя. Что-то ему подсказывает - нельзя. Просто так закрывать здесь глаза слишком надолго нельзя. Нельзя выпускать из вида Дейла, а потому он резко оборачивается и хватает того за рукав - снова. Если бы было можно, он бы привязал его к себе альпинистскими стропами, но о таком снаряжении думать поздно. Да и без толку, - поправляет он сам себя. Это место - тёмная территория, сумеречная, прямо как в том идиотском древнем кино.

Оно не похоже на Небывальщину совсем. Оно не похоже ни на что из того, о чём знал, читал, слышал и с чем сталкивался Гарри до этого. Впрочем, он был молод. А самые страшные тайны - почти всегда в итоге исконно американские, нативные, сплетённые в незапамятные времена на этой земле почти самой природой, древними силами - почему-то всегда держались в секрете. Видимо, чтобы юные волшебники не убегали от своих наставников, держась за голову и крича так, чтобы их было слышно в соседнем штате.

Не обращая внимания на вопросительно-хмурый, чуть сконфуженный, но при этом такой тошнотворно покровительственный взгляд Купера, чародей снова тянет его за рукав, ближе. Потом скользит пальцами по ткани и уже берёт его за руку, крепко, сплетая пальцы так, что костяшки почти белеют, что почти больно. Сейчас не до сантиментов и не социальных сложностей, не до того, как это выглядит и чем могло бы быть когда-нибудь где-нибудь там. Дейл в ответ только молчит. Впрочем, даже если Дейл что-нибудь скажет, он может идти на хрен.

Дрезден практически качает головой в так своим идиотским мыслям о презрении к раздаче ярлыков, пока где-то на фоне играет набившая оскомину заставка любимого сериала Твин Пикса - Invitation to Love.

Воздух электролизуется, у Гарри расширяются зрачки.

Where we come from there is..

...there is always..

Where we come from there is always music in the air.

Он ведёт Дейла по коридору чисто автоматически, считая про себя шаги и неизбежно сбиваясь раз за разом - чёртов пол! Прямо перед ними единственный элемент интерьера - мраморная статуя, настолько белая, что у Дрездена буквально начинают слезиться глаза. Он сжимает руку Дейла, силясь отвлечься и вспомнить - по иронии судьбы или в виде какой-нибудь изощрённой, извращённой шутки это должна быть одна из Венер. Он знает, как и любой другой образованный человек, что этих самых античных Венер море - Милосская, Капитолийская, Медицейская, Таврическая и бог знает, какая ещё. Но при этом всё же будучи магом, далёким от классического искусства, не может при всём желании вспомнить, у какой именно из них не хватает рук.

Идиотская мысль, глупое отвлечение. Думать о чём угодно, но не об опасности прямо перед носом. Чёрт, да он даже не знает, где они, что их ждёт и как отсюда возвращаться в случае чего. И снова это ощущение какой-то изначальной неправильности. Что, если они - как Фродо и Сэм в Мордоре, на пути в один конец? У Дейла там где-то даже золотое кольцо завалялось... Вот только Сэм не был магом.

Гарри сжимает древко посоха и наугад шагает у Венеры Какой-то в сторону, раздвигая очередную портьеру. Помещение (?) чуть побольше, от "коридора" отличается только размерами - шире. Те же стены из штор, тот же пол. У дальней стоит стол, на нём древний граммофон, настолько древний, что пластинка на нём крутится и подскакивает вверх-вниз, вверх-вниз. Но музыка звучит плавно, нет ни скрипа, ни стона, ни другого дефекта. И абсолютно никакой вероятности, что подобный мягкий и всепоглощающий звук может издавать такой граммофон.

Шаг внутрь, два, три.
Чародей запинается за что-то, и это что-то отправляется в путешествие по полу. Мягкие вибрации музыки, а вместе с ними и - кажется - перепонки разрывает и скручивает почти вместе с кишками резкий и неожиданно громкий скрежет дерева о кафельный пол. Под ногой Купера - треснувшее дерево. Гарри тупо смотрит вниз на так невозможно выбивающиеся из общего интерьера сломанные стрелы. Они не индейские. Совсем не индейские, как и лук, который он пнул и который теперь лежит в луже крови - мелкие брызги портят всё больше и больше отливающий бежевым узор.

А чуть левее - тело. Видимо, это лучник. И не понятно, его ли это кровь - он лежит на спине, глаза распахнуты. Он смотрит - если смотрит - вверх. И тут Гарри с ужасом понимает - он сам ещё не делал этого. Не смотрел здесь на потолок.

+4

8

Кажется, что это – тот самый пресловутый момент, после которого вся их дальнейшая жизнь разделится на До и После.
(На мгновение на краю сознания мелькает мысль о том, что этого самого После может и не быть вовсе).

Дейлу кажется, что они находятся на самой границе безвременья, в самой его сути. Шторы вокруг лишь слегка покачиваются, а пол под ногами словно бы в любую секунду грозится разъехаться в разные стороны, но они все равно идут вперед – так, словно бы действительно знают, куда им идти. Гарри шагает чуть впереди, крепко сжимая его ладонь в своей – и Купер готов поклясться, что если бы Дрезден мог, то он бы отправился сюда один, предварительно привязав Дейла к первой попавшейся пихте, чтобы только тот не помчался за ним.

Купер знает это, потому что увидел все в глазах Гарри еще задолго до сегодняшнего дня – и эти образы будут храниться в подкорке его сознания до конца его дней, когда бы те в конечном счете ни наступили.
(Возможно, сегодня как раз тот самый день.
Возможно, нет.
)

Купер знает это, потому что Гарри именно такой – бросающийся грудью на амбразуру, прорывающийся вперед во что бы то ни стало, готовый поставить все на зеро и пожертвовать собственной жизнью – только бы уберечь от опасности остальных. Поэтому, если бы Дрезден мог, то он отправился бы сюда один.
Но Гарри в свою очередь знает – непременно должен знать, потому что видел то в глазах Дейла – что Вигвам все это время ждал и звал именно его, Купера.
(Возможно, все медленно, но верно шло к тому, чтобы именно сегодня эти тяжеловесные красные портьеры раздвинулись перед ним.)

Дейл вдруг вспоминает о своей матери, о снах, которые ей снились. О незнакомце из ее сновидений, который пытался пробраться в ее комнату и ломился в дверь.
Купер думает о том, что шагнуть за красные портьеры это практически то же самое, что и открыть ту самую дверь собственноручно, встретить того самого незнакомца с распростертыми объятиями, одновременно зная и понимая, что все это не сулит ничего хорошего.

И в тот момент, когда Гарри вдруг сворачивает у статуи Венеры и раздвигает очередные шторы – скорее, просто по наитию, ибо он едва ли знает, куда идти, потому как ощущения цельного пространства тут нет и в помине – все внутри Дейла словно бы падает с огромной высоты.
Потому что все это он уже видел.
Все это он уже слышал – эту музыку, которая совершенно не вяжется с окружающей обстановкой. Она звучит словно бы со всех сторон и из ниоткуда одновременно. Кажется, что эта мелодия звучит в подкорке мозга.

Купер делает глубокий вдох – по крайней мере, пытается. Он вдруг чувствует себя так, словно бы находится на большой глубине, а вокруг не воздух, а толща воды, которая затрудняет любое движение и делает все вязким и каким-то заторможенным.
Собственные реакции какие-то вязкие и заторможенные – и в тот момент, когда под ногами что-то ломается с сухим треском, Купер реагирует на это лишь спустя две секунды. А потом еще столько же смотрит на сломавшееся пополам древко стрелы под своим ботинком. Сфокусироваться получается не сразу – пол словно бы вот-вот грозит расплыться под ногами.
Повинуясь какому-то внезапному порыву, Дейл подбирает одну половину стрелы – ту, что с наконечником.
И только потом замечает.

Купер вдруг не уверен в том, лежало ли тут тело до этого, и сам он просто его не замечал, или же оно появилось именно в конкретно эту секунду.
В конце концов, у Красной Комнаты свои собственные законы и правила.
(Красная Комната как особый организм – она может в любой момент отторгнуть их как инородные элементы.
Либо сожрать с потрохами.
)

Дейл знает – если бы все это происходило в обычных и более или менее нормальных условиях, он был бы первым, кто кинулся к потенциально нуждающемуся в помощи. Пусть даже вероятность того, что нуждающийся скорее мертв, чем жив, скорее всего, высока.
Но собственные инстинкты еще не атрофировались настолько сильно, чтобы вовсе не давать о себе знать. Наоборот – те как будто натянуты до предела звенящими нервами.
И потому Купер медленно подходит к распростертому на узорчатом полу телу, чуть склоняет голову вбок, разглядывая то с несколько секунд, а затем опускается перед ним на одно колено, все еще сжимая половинку стрелы и покручивая ту между пальцами.

Взгляд лучника (судя по его характерному внешнему виду) застывший, но не стеклянный – не такой, какой обычно бывает у мертвецов. Дейл поднимает глаза в сторону Гарри, останавливая на нем взгляд примерно на два с половиной секунды, а затем снова обращает внимание на тело. Или все же…

Он жив, – то ли спрашивает, то ли констатирует факт – Купер и сам не знает точно. Собственный голос звучит как-то чужеродно и незнакомо, будто это и не он говорит вовсе. Он даже не уверен, точно ли произнес слова вслух или просто подумал.
А потом, словно поддавшись какому-то рефлексу, Дейл поднимает взгляд вверх – туда, куда все это время смотрел лучник – и упирается в свое собственное отражение в черном глянцевом потолке. И невозможно определить, насколько высоко он находится.
Когда он отводит взгляд, ему на долю секунды кажется, что собственное отражение в почти зеркальном потолке делает то же с небольшим опозданием.

+5

9

Будем честными, Рейна не хотела ступать внутрь. Правда не хотела. Она знала, что там притаилось что-то. Злое. Опасное. Что-то, что находилось вне человеческого понимания. Оно сокрылось ото всех за этой алой пеленой, что опутала собой это место, подобно паутине. И подобно пауку, что безмолвно ожидает, пока в его сети угодит очередной, глупый мотылек, оно ожидало своих жертв.
Оно ждало их. Взывало к ней, нашептывая тихо и вкрадчиво. И в этом голосе она слышала отзвуки собственных мыслей. Желаний. Того, чего она никогда не озвучивала вслух. Это место проникало не только в голову, но в саму душу. Оно изучало ее, будто бы искало что-то.
Что-то важное.
Но, что у нее было? Драконья душа, что навеки заточена в смертном теле? Или, может, древняя сила, что кипела в ее венах? Ту’ум, которым она когда-то свергла правителя дова, как и любого другого, кто вставал на ее пути? Что он принес ей, кроме всеобщего страха и горького разочарования? Или может, это были несметные богатства, что впитали гораздо больше крови, чем любой клинок?
Были только дова.
Единственно ценное. Единственное, за что можно сражаться.
И Рейна сражалась. Обратила древнюю силу против тех, кто когда-то сражался с ней бок об бок. Обратила ту’ум против Клинков, что когда-то давно принесли клятву служить довакинам. Но те времена давно канули в лету. Более никто не давал клятв.
Этот мир, темный и пустой. Безжизненный. Но, может так и должен выглядеть конец для тех, кто потерял себя? Так почему же тогда она боится ступить за алую завесу? Чем так страшит ее тот мир, что скрыт за тяжелой портьерой. Грехи?
Нет.
Рейна делала что должно. За ней не было вины. Алдуин пал от ее руки. Дова более были не опасны, ибо не было никого, кто решился бы бросить ей вызов. Но, кажется, люди даже не заметили перемены. Люди продолжали убивать друг друга. Продолжали вести бессмысленную войну, что разрывала Скайрим. Это было больно. Видеть, что люди продолжают разрушать все вокруг себя.
Во все времена самым страшным врагом был сам человек.
Как же она устала от войны. Устала от самого мира, что окружал ее, давил на плечи неподъемным грузом.  Устала от собственных мыслей. Ей хотелось тишины, ибо только в ней можно найти покой. Найти утешение.
Алые портьер безмолвно расступаются перед  эльфийкой, позволяя ей скользнуть внутрь. На мгновенье Рейна ощущает, как касается оголенной руки алая ткань. Неестественно горячая, она скользит вдоль тела, жадно впитывая в себя магию. Перед глазами пляшут черные точки, Рейна чувствует, как покидают ее силы. Как растворяется магия в ненасытном нутре существа, что обитал здесь.
Но не исчезнет магия, не покинет смертного тела, ибо пока жива Рейна, будет существовать и она. Этого не отобрать и не скрыть. Магия всегда была с ней. Древняя, закаленная в пламени драконьей души, она текла в ее венах горячим потоком. Закрывая глаза, она могла слышать, как бьется магия в унисон с сердцем. Оно гудит, словно маленькое, ручное солнце. Его золотистый свет ускользает сквозь пальцы. Исчезает в непроглядном, алом мареве, что застилает глаза.
И Рейна делает свой первый вдох. Пробуждается древняя магия, сдавливает грудь от тяжести. Зарождается первое слово.
FUS. Сила. Та, что заставляет небеса содрогаться от мощи, что вложена в это слово. Незыблемая основа, что предвещает ту’ум.
RO. Равновесие. Хрупкая материя, что удерживает нас, подобно стальным цепям. Один неверный шаг и ты стоишь на краю пропасти, готовый сорваться вниз. Она связывает слова в единый крик, делает отдельные слова одним целым.
Dah. Толчок. Сила, что подталкивает тебя вперед, заставляет двигаться тебя дальше или же предает. Сбрасывает в самую бездну. Беспощадно. Безжалостно.  Слово придает ту’уму направление, завершая его.
Дрожит пространство вокруг нее, расступается алая пелена, выпуская свою жертву из своих смертоносных объятий. Тело эльфийки вмиг становится легким-легким, почти невесомым. Собственный крик отчего-то обратился против нее самой. То, что должно было прогнать марево, оттолкнуло саму Рей.
Что ж, теперь она знала, что испытывали те, против кого она обращала эту силу.
Пол, гладкий и твердый встретил ее весьма немилосердно. В глазах рябило от замысловатого, светлого рисунка, что простирался перед ее взором. В голове гудело от полета, а в горле неприятно запершило. И все же, это было странным. Само место противоречило всем законам реальности. Нет, внешне этого было не заметно, но внутренне это ощущалось весьма хорошо. Казалось, будто все органы перемешали в кучу, поменяли местами. Все было не на своем месте.
И это было весьма неприятным обстоятельством.
Издалека, будто зазывая, льется тихая песнь. Она не понимает языка, не знает, о чем вещает загадочная женщина. Чужое наречие режет слух. Оно разноситься гулким, зловещим эхом в пустых коридорах.
И Рейна ступает вперед, ведомая этим голосом. Шаги ее набатом звучат в окружающей тишине. Вокруг нее вездесущие, проклятые шторы. Каждый раз проходя мимо, данмерка может уловить тихий шепот в слабом дуновении ветра. Более Рей не касается их, наученная горьким опытом. Мана ее почти иссякла, а посох остался на злополучной поляне, где и произошла битва.
Безоружная, одинокая, она понуро брела в сторону, где звучал чужой голос. Ей не хотелось оставаться в тишине, что обитала в этих коридорах. Оставаться наедине с этим местом. Дова внутри нее затих, едва ощущался, но Рейна старалась не думать об этом. Ей даже не хотелось думать о том, что дракон ее когда-нибудь покинет.
Что она навеки останется одна, имея лишь воспоминания и огромную дыру там, где должна быть душа.
Утыкаясь в мраморную статую, эльфийка, наконец, останавливается. Всматривается в мертвые глаза женщины, что безучастно смотрит в сторону. Белая, мраморная кожа отливает неестественным светом, напоминая собой свет холодных, далеких звезд. Рейна опускает взор, не в силах вынести это сияние. Утыкается в собственные руки, что кажутся почти черными на чужом фоне. Будто тень, что отчего-то обзавела собственной душой и мыслями, она стояла посреди пустынного зала.
Где-то рядом звучат голоса, близкие и далекие одновременно, Рейна не понимает их. Не знает, что значат эти слова. Может, это часть замысловатой песни? Данмерка не знает этого. Она просто стоит и смотрит на холодную статую, скользя алыми глазами по точно очерченым чертам. Будто бы в ней она сможет найти ответы на все ее вопросы.
Но что может дать ей равнодушный, молчаливый камень? Или что она может дать ему?

Отредактировано Reina Berggren (2017-08-04 08:43:34)

+4

10

Алые рефлексы все еще заметны переферическим зрением, когда весь взор устремлен в мертвую черноту потолка, будто зеркально отражающего происходящее внизу с небольшой задержкой, как съемка на низкой выдержке - движения кажутся смазанными, замедленными, несмотря на то, что тело способно лишь изредка моргать. Представшая картина больше походит на космическую пустоту, в которой нет ничего, что можно было бы даже с натяжкой назвать "живым", одушевленным, способным к взаимодействию. Только "ничто", как единый организм - пожалуй, единственное по-настоящему мыслящее создание - само место, где я оказался. Чистилище? Бесконечность? Преддверие следующей жизни?

Проясняющееся зрение открывает новые детали окружения: это действительно бесконечно длинные, тяжелые алые портьеры, тонущие в черноте высоты; то тело, с которым было связано всё сознательное существование с зияющей рваной раной от диафрагмы до, ориентировочно, верхней границы левого легкого - омерзительное зрелище, независимо от того, что встречались экземпляры куда более гадкие; настоящая, загустевшая лимфа, в которой так тошнотворно измазана рукоять лука; чужое лицо, несколько лиц! Хочется инстинктивно вскочить, схватившись за оружие, и выяснить, что, черт побери, происходит, но тело кажется чужим, заполненным расплавленным свинцом, неконтролируемым, так, что даже вдохнуть лишний раз слишком тяжело. Под чужими ботинками хрустит древко стрелы и обзор закрывает лицо молодого мужчины с темными волосами, взволнованного и ошарашенного, который с минуту внимательно смотрит прямо в глаза, после чего бормочет что-то и вновь пропадает, поднявшись на ноги, вероятно.

Он жив? Ведь так прозвучало? С таким ранением? Мысли путаются и в памяти постепенно всплывают предшествующие события: дробовики, искореженный грубый голос и хруст ломающихся костей. Или это были камни мостовой? Происходящее больше напоминает бред как медицинский термин - то состояние, когда видится несуществующая чушь, воспринимаемая сознанием за реальность; подмена понятий, событий и фактов. Они доставили меня в лазарет и фройляйн не упустила возможности вскрыть старые запасы морфина?

Бледное, худое, определенно женское лицо на миг отражается совсем рядом, будто по ту сторону кулисы, заторможено растворяясь, словно его владелец отвернулся или скрылся за поворотом, не просматривающимся с этой позиции. Сколько нас здесь?


- Скажите мне, что мы погибли и это лимб. Чуть позже нас назначат каждого на свой круг ада, - голос хриплый, просвистывающий на шипящих, словно из пробитой груди выходит часть воздуха. Было бы забавно, если бы не пугал факт отсутствия боли, создающий ощущение абсолютной нереальности происходящего.

+4

11

Доктору ответила песня. Он не узнавал ее, хотя был пласт музыки, которую Стивен знал лучше, чем кто бы то ни было другой, и это было тем, что забыть невозможно, даже если не слушал годами. Годы, в множественном их числе, еще не прошли, да и особенности памяти Стрэнджа не допускали исключений; мелодия, которую он слышал, звучала знакомо, на грани узнаваемости, но название ее все не шло на ум, и доктор был уверен, что и не придет. Так со многими случается, когда те или иные изображения и звуки вызывают подсознательное дежа вю, - в случае со Стивеном это никогда не работало.
   Он еще не понимал, что это все такое, мог лишь догадываться, что музыка призвана нарочно отвлекать его от чего-то важного, что ускользает из внимания раз за разом, прячась под пестрый пол, за портьеры, которые доктор назвал бы скорее кожей (и не ответил бы, skin это или leather), и в (не)знакомую мелодию. Где располагается источник звука? Стрэндж вернул несколько своих шагов, вновь оказавшись в тупике, там, где прежде был вход. На этом месте еще минуту назад ничего не было слышно, кроме его же дыхания - теперь он легко различал музыку. Значит, кто-то включил ее. Если не можешь понять происходящего, возьмись за детали.
   Пол - один сплошной указатель. Стоит двинуться или просто голову повернуть, как мельтешение черно-белых стрелок возьмется уводить тебя за собой. Стоит посмотреть уверенно и прямо - начнет казаться, будто шатер вокруг колышется то ли от ветра, то ли от дыхания. Присмотришься - нет, все как и прежде, ничто не шевелится, но вот же, только что, ты сам видел... Было бы тяжело, если бы Стивен в свое время не прошел короткую, зато значительную школу от Старейшины. Сейчас он ухмылялся едва заметно: чем бы ты ни было, тебе уже не переплюнуть её. Там он такое видел - такие вещи, такие пространства, измерения, формы и очертания, цвета, и звуки тоже... куда там этому! Пока пол под ногами и ничего вокруг не закручивается в негармоничный водоворот - все в порядке.
   Минус: Стивен не слышал собственных шагов. Только что он подал голос, звал ту женщину (была ли вообще женщина?), и голос слышал хорошо. Шаги - нет, хотя определенно они должны звучать. Может быть, музыка подавляет остальные звуки?.. Стрэндж щелкнул пальцами, получилось звонко, да еще и с искрой - упустить повода опробовать магию он не смог. Вроде бы все было в порядке, и с магией, и со звуком, а болтающийся за спиной плащ можно списать на... характер артефакта? Природу его магии? Нрав этого места?.. Снаружи все  должно вернуться на круги своя, главное найти, как отсюда выйти. Если не получится, то до мантии Стивену уже дела не будет.

   Нет, все-таки, была ли женщина? Тогда доктор был уверен - была. Он хорошо видел белые волосы, темную одежду, темное же лицо, хотя его он сверху не мог рассмотреть как следует. А теперь появились сомнения: может быть, мираж, способ завлечь его внутрь. Отлично сработало; почему он в своем возрасте до сих пор так неосторожен и опрометчив? Привык рисковать, выходя сухим из воды?
   Да, да.

   Поворот, статуя. Как бы там ни было, он увидел женщину снова, и в первый момент, обманутый ее неподвижностью, принял за еще одну скульптуру - но в одежде да с руками. Странная вышла бы фигура; теперь Стивен видел ее ближе и с нормального ракурса, мог оценить цвет кожи, совершенно ненормальный для любой части этого мира. Мысленно Стивен листает картотеку из Санкторума: темная кожа и светлые волосы - это не трудно. А еще она дышит, но даже без этого доктор бы понял, что она настоящая. Такие вещи чувствуются.
   - Музыку слышишь? - спрашивает он. Окидывает ее взглядом, и перед глазами мельтешит разорванными кадрами нечто малопонятное - снежные просторы, посох, северное сияние, взмах гигантских крыльев, за которым следует такой ветер, что Стивен, находясь здесь, за многие годы и вселенные, пошатывается. Вновь кажется, что портьеры качнулись, но теперь он почти не обращает на них внимания.
   Безрукая Венера наблюдает мраморным взглядом. Ее Стрэндж не спрашивает ни о чем.
   Пол уводит в сторону от статуи, в место, одновременно новое и прежнее. Портьеры словно расступаются, растекаются по сторонам Красным морем, пропустившим Моисея и его народ, да так и не слившимся воедино. Похоже на сцену: у Стивена образ складывается моментально, музыка наконец обретает в нем свое место. Актеры по местам: их трое, один определенно мертв и так же определенно жив.
   Реквизит уже на полу.
   Реплика.

   - Это лимб, - ему не сложно. Стивен все еще у порога, не пересек условной невидимой линии. Он мог бы сойти здесь за своего с тем куском ткани, который болтается у него на плечах вместо мантии левитации. Но нет; и не может понять он только одного - где здесь зрители. И фурии ждут, и могилы уже раскалены. У Стрэнджа нет сомнений по поводу своего круга; и вместе с тем теперь - теперь - он отлично понимает, что кругов не девять. И вовсе они не круги, даже не спирали.
   Во все стороны та же ткань, под ногами тот же узор. Несложно было бы замаскировать здесь место, где откидывается полог или помещается дверца люка, уводящего в подвал - или другой мир. Придется искать, но немного позже. Стивен смотрит вверх, в его воображении заранее готова картинка того, что он должен там увидеть, он хорошо понимает, как будет сходиться ткань, пусть и не ясно, на какой опоре она держится. Разве что держит ее нечто извне. Однако он ошибается; его собственное отражение, более темное, тусклое и невзрачное, посылает ему предупреждающий взгляд.
   Я знаю, - он хотел бы отмахнуться, но потом, когда снова смотрит на этих троих, когда пытается не упускать из виду и внимания женщину, понимает, что тот взгляд до сих пор остается на нем. Чувствовать такие вещи несложно, если хоть раз попытался, но теперь Стивен с радостью отказался бы от этого умения - неуютно.
   Положение выглядит одновременно безвыходным и дурацким. Стрэнджу хочется язвить, хочется ступить вперед со словами "Здравствуйте, меня зовут Стив и я не знаю, что здесь делаю". Если вдуматься, он найдет даже не одну, а по меньшей мере четыре причины того, что стоит сейчас здесь и сейчас, но дела это не меняет - что он здесь делает? И эти двое - видно, что вместе, - и полумертвый на полу, и женщина. Пятеро, хоть сейчас становиться по углам пентаграммы; крови можно получить достаточно, чтобы обрисовать здесь все. Он в первую очередь взялся бы за ту статую - уж больно белая, чистая.
   За этими мыслями Стивен спотыкается о собственное “доктор”, о клятву (с той оговоркой, что помощь террористам уголовно наказуема), и алгоритм привычных действий заставляет его двигаться, подходить ближе и наконец спрашивать у лежащего на полу:
   - Болит?
   Как будто у мертвых может что-нибудь болеть.
   Как будто он мертв.

Отредактировано Stephen (2017-08-08 17:20:10)

+5

12

"Ты играешь с огнём, Дрезден, ты играешь с огнём..." - словно какую-то отстранённую негативную мантру, слышит он собственный голос в голове. А потом одёргивает сам себя, почти запинаясь. – "Нет, твою мать, не играю. Я и есть огонь."

Эта мысль слегка приободряет – у этого места и его обитателей с огнём особые отношения. Это не то чтобы тайна. Не то чтобы знание. Но это неоспоримый никем и ничем факт – ещё бы! Они же в процессе расследования кричали об этом на каждом углу и на разный лад. Писали идиотские записки кровью и корявым почерком, как дети в дешёвых ужастиках. Старались напугать. Отправить послание.

Вот они мы. Огненные.
Идите за нами. Идите вместе с нами. Идите вместо нас.
И совы, сов не забудьте, будь проклято чёртово полено и его отсутствующее осуждение. Главное – не забудьте сов!
И масло. Масло обязательно должно быть горелое, а кукуруза - варёная. И страх.

Как же для этого места важна атрибутика!
Атрибутика и огонь.

Именно поэтому у Гарри есть план, именно поэтому он уверен, что тот сработает, пусть детали и расплылись перед ним и немного выбились из начальных представлений. Но он, чёрт возьми, самый сильный ритуальный маг Чикаго и не привык сдаваться просто так.

В следующий раз.. – почему он так уверен, что будет следующий раз? С ним ли? – В следующий раз он обязательно пойдёт один, никаких вариантов. Существует множество способов остановить Купера до входа за шторы, от самых простых, до отчаянных и сложных. А ему на самом деле подойдёт абсолютно любой. Абсолютно. Но это – в следующий раз.

- Он жив, - звучит откуда-то снизу знакомый голос.

- Условно, - скорее автоматически эхом отзывается на это замечание Гарри.

Он не может с полной уверенностью сказать даже, живы ли они сами. Его не покидает ощущение, что концепция жизни в целом весьма далека от этого места. Как там говорил Хоук?.. Или чьи слова это были? О необходимости очиститься. А ещё он говорил о двойниках.

Дрезден поднимает глаза вслед за Дейлом.

Нет, с потолка не свисают чужие кишки и прочие кровавые ошмётки, там не крутится в вечном танце ждущая возможности поглотить их чёрная дыра, там нет далёких безразличных звёзд, нет даже таких же штор, просто натянутых, например, горизонтально (да, да, в настоящий момент он ожидает уже даже подобное). Оттуда на него смотрит его же отражение.

Зеркальный потолок.

Или..
Он хмурится, глядя на себя "в зеркало", а потом чувствует, как спине ползут мурашки и все волосы на теле моментально встают дыбом. Потому что ровно перед тем, как опустить голову, Гарри Дрезден с потолка ему улыбается. Улыбается так, что у него в тугой узел скручиваются кишки уже собственные.

Опустив голову, он смотрит на Купера. Молча. Долго. Мучительно долго. Так долго, что в тишине, образовавшейся с разорванной музыкой, у него начинают болеть уши. На не слушающихся, словно твёрдых и уже не сгибающихся ногах, делает пару шагов ближе к агенту и разве что не впивается в его плечо ногтями. Контакт. Важно держать контакт. Хотя... в этом он тоже не уверен. Не уверен, что, если будет всё время держать Купера за руку, как тогда, когда они шли через коридор, тот не исчезнет, не растворится прямо меж его пальцами. Что когда чародей повернётся, чтобы посмотреть на него, его взгляд не встретит кто-то ещё. Даже вот хотя бы он сам.

- Скажите мне, что мы погибли и это лимб, - у него бесцветный голос. Он хрипит и посвистывает, будто человек на полу действительно ранен, но в нём нет интонации. - Чуть позже нас назначат каждого на свой круг ада.

- Хрена с два, - упрямо огрызается Дрезден. Он не собирается верить ни в какой лимб, как и не собирается отправляться в ад так легко и просто. И уж тем более блуждать там по каким-то кругам. Если кто-то и отправит его туда однажды, это будет Никодим, которого чародей будет тащить за собой прямиком за его удавку. Один – никогда. Тёпленьким? Тем более. Только прихватив за собой как можно больше мерзавцев. Только с помпой.

- Лимб, - утвердительно, но не менее блёкло доносится откуда-то сбоку, Дрезден дёргается.

Ещё с секунду – можно ли верить ощущению времени здесь? – назад в комнате, кроме них троих, никого не было. И вот уже по правую руку стоят двое. Мужчина, едва ли не обёрнутый одной из портьер, и женщина словно прямиком из какого-нибудь фэнтези. Гарри повидал много эльфов на своём веку, ещё больше тварей из Небывальщины. И пусть он ранее не встречал именно темнокожих и красноглазых, это ещё ничего не значило. Он напрягается, так стискивая древко посоха, что из-под его пальцев тонкой струйкой начинает идти дым. Рано.
Рано. Рано. Рано.

- Последний раз, когда я проверял, Лимб именовался местом, не совпадающим ни с Адом, ни Чистилищем, - чародей щурится, глядя на мужчину в портьере, и чуть ослабляет хватку на посохе, с глухим стуком упирая его в пол. – Проще говоря, ни туда, ни сюда. Ловушка для душ. А по Данте, - едва заметных жестом он касается нижним краем посоха ноги всё ещё лежащего на полу лучника, - это само по себе Первый круг. Нестыковочка получается.

Ему не нравится новая кампания ещё больше предыдущей. Лучник просто странный – с ним, вроде бы, всё просто и вместе с тем отчего-то всё не так. Возможно, лучник просто мёртв. Возможно, был бы мёртв, не попади он сюда – его раны, при всей их серьёзности, статичны и не похоже, чтобы приносили ему дискомфорт. Дамочка же молчалива. Дамочка – эльф. Эльфы – кровожадная и безжалостная часть свиты Летних, но от неё буквально веет холодом, так что Дрезден голосует за Зимний Двор. Ну а бородатый мужик выводит из себя уже хотя бы этой "Я Знаю Всё, А Ты Нет" ухмылкой. А ещё – помимо чёртовой шторы – он разодет, как балаганный фокусник. Пафосно, дорого, ярко. У Гарри с фокусниками плохие, очень плохие ассоциации с самого детства.

- Вы местные.. - Дрезден в самый последний момент проглатывает слово "клоуны", - или тоже проездом?

+4

13

Когда Дейл поднимается, все еще глядя вниз на раненного лучника, он вдруг задумывается – а живы ли они сами?
Возможно, они уже мертвы – и просто каким-то образом пропустили тот момент, когда переступили ту самую черту, что отделяет два мира.
(Быть может, они перешли ее ровно в тот момент, как шагнули за эти кроваво-красные портьеры.
Конец.
Занавес.
)
Возможно, они уже призраки, которые теперь навечно обречены скитаться неприкаянными в этом лабиринте из красных штор.

Хоук говорил, что если попасть в Черный Вигвам, не обладая безупречной храбростью, он неминуемо уничтожит тебя.
Можно ли считать безрассудность одним из проявлений храбрости? Они прошли этот тест или все решится позднее?
(Может, уже слишком поздно?)

Когда Гарри вдруг хватает его за плечо – резко и так сильно, что, кажется, вот-вот его сломает – Дейл почти вздрагивает. Но вместо этого лишь сильнее стискивает в ладони этот несчастный обломок стрелы.
Взгляд Дрездена тревожный и едва ли не пронизывающий насквозь.
Куперу вдруг невероятно хочется спросить его, что тот увидел в отражении зеркально-черного потолка – но уже понимает, что знает ответ. Для этого ему даже не нужно ничего спрашивать.

Когда ты увидишь меня снова, это буду уже не я.

Где он это слышал? Слышал ли?
Было ли это во сне? Или наяву? Может, он придумал это сам – вот прямо в эту секунду?

Но Дейл вдруг чувствует леденящее дуновение шепота, скользящее по затылку и ниже. На секунду его словно бы окатывает холодной водой, и уши закладывает так, что Куперу кажется, что его голова вот-вот взорвется.
Он понимает, что лучник что-то говорит, чувствует, как Гарри ему что-то отвечает – но не может уловить ни слова. Потому что где-то нас самым ухом что-то (кто-то?) нашептывает ему на грани слышимости – так, что едва ли можно что-либо разобрать.
Где-то на периферии своего зрения, на самом его краешке, Дейл замечает движение.

Когда ты увидишь меня снова, это буду уже не я.

Хоук рассказывал, что в Черном Вигваме каждый встречается с воплощением собственной тени.
Значит ли это, что сейчас где-то среди этих бесчисленных кровавых портьер разгуливают их собственные отражения? Что случится, когда они встретятся с ними?
(Может быть, они сами – эти самые двойники?)

Дейл пропускает тот момент, когда в комнате появляются еще двое.
Ощущение кого-то (чего-то?) за собственной спиной никуда не пропадает, но как будто бы отходит на второй план. Купер поворачивается к новоприбывшим, чуть склоняя голову набок и внимательно тех изучая.
Девушка не выглядит как кто-то относящийся к их привычной реальности – Дейл хоть и не может идентифицировать точно, но почему-то знает это наверняка. Пришедший с ней мужчина мог бы быть принят за простого смертного – если бы не его диковинное одеяние.

Они все здесь настолько разные, что Дейл невольно задается вопросом – как? По какому принципу Красная Комната отобрала именно их?
А потом сам же и отвечает на свой собственный вопрос – у Красной Комнаты своя особая логика.
Вигвам сам решает, кого призвать.

– Гарри, полагаю, они попали сюда примерно тем же путем, что и мы, – произносит Дейл, в первую секунду не узнавая свой собственный голос. – Ориентируясь на свои собственные сны, я могу сказать, что местных жителей здесь не так уж и много – по крайней мере, я сам лично видел только танцующего карлика и саму Лору Палмер… Другой вопрос – что нам делать дальше? – вдруг добавляет Дейл, на мгновение поднимая глаза к потолку и словно бы задавая вопрос кому-то сверху.

Кажется, что в отражении нет ничего необычного.
Кажется, что тогда ему все лишь показалось.
Но…

(Когда ты увидишь меня снова…)

Куперу вдруг приходит в голову проверить одну вещь.
Он не знает, зачем. Не знает, для чего и почему.
В какой-то момент Дейл почти забыл о том, что все еще сжимает в ладони половинку стрелы. Но теперь, когда он вспоминает о ней, та словно бы вновь обретает свой вес.
Купер перехватывает ее поудобнее и касается указательным пальцем наконечника – так, чтобы поверхность кожи в итоге не выдержала давления.

Дейл понимает – он не чувствует боли, хотя та вполне должна быть ощутима.
Цвет крови настолько яркий и насыщенный, что красные шторы вокруг них кажутся какими-то тусклыми и блеклыми.

+5

14

Он был очень высоким - вошедший мужчина в, казалось бы, карнавальном костюме и красном плаще, оттенка окружающих портьер. Уверенно приблизился, склонился, с недоверием осматривая рану - так же непоколебимо всегда выглядит фройляйн, спасающая раненых агентов во время битвы - взгляд человека, который знает, что может помочь и, между прочим, для него это не будет большой проблемой. Эдакое бахвальство. Впрочем, они имеют на это полное право.

Приподнимаюсь на локтях, стараясь не обращать внимания на клокочущее хрипение, доносящееся изнутри - напоминает наполненный водой и воздухом дырявый воздушный шар.


Оглядев присутствующих более внимательным взглядом, замечаю у своеобразного входа ту самую женщину, показавшуюся в отражении зеркального потолка. Теперь стало очевидным, что кажущаяся бледность была обусловлена невообразимо сильным рефлексом от статуи, белым пятном все еще виднеющейся в вязком отражении. Она темнокожа и светловолоса, доспех напоминает образ воинов из старых легенд, которые отец рассказывал на ночь в детстве. 

Женщина все еще стоит дальше всех остальных, в недоумении оглядываясь по сторонам. Высокий мужчина в плаще - в полный рост рядом, неторопливо обсуждая что-то с одним из тех американцев (британцев, англичан - я не силен в определении подобного), которые оказались здесь вдвоем. Дейл, кажется так к нему обратились, был ближе всех, все еще перебирая пальцами обломок одной из стрел, негромко заговорил, привлекая к себе внимание присутствующих:

-Ориентируясь на свои собственные сны, я могу сказать, что местных жителей здесь не так уж и много – по крайней мере, я сам лично видел только танцующего карлика и саму Лору Палмер…

- Ты был здесь раньше? И вернулся? Не хочешь объяснить подробнее... - на продолжение фразы явно не хватает не столько дыхания, сколько воздуха в порванных легких. Замолчав, несколько раз судорожно вдыхаю, поднимаясь выше, опершись спиной о портьеры - твердые, словно бетонные стены. Наклонившись вперед - подтягиваю к себе штормовой лук и, используя тот в качестве опоры, наконец поднимаюсь на ноги - в ровень с остальными.

+4

15

Наверное, ей стоило бы бояться. С замиранием сердца вслушиваться в каждый шорох, и  всматриваться в каждый угол, в каждую тень. Обнаружить опасность до того, как она накинет петлю на ее шею. Только вот, сколько не всматривайся и не бейся, не вырвешься из удушливых объятий. Она знает. Она пробовала сделать это сотни раз.
С того самого момента, когда над ее головой был занесен топор палача, Рейна уже чувствовала, как туго стягивала ее шею эта невидимая петля. Чувствовала, как хрустят позвонки под этим невыносимым давлением. Но потом хватка спала и эльфийка поняла – не сегодня. Не этот палач заберет ее жизнь.
И она привыкла. Свыклась с ощущением тяжести на шеи и редкими периодами удушья, когда смерть подбиралась слишком близко. Порой она подолгу вглядывалась в свое отражение, будто стараясь найти следы неведомых пут. Увидеть содранную, кровоточащую рану вместо собственной шеи.
Но не было ни следа.
Все это было лишь в ее голове и это было еще хуже, ибо соткана она была из собственных страхов и боли. Из всего того, что было сокрыто от посторонних. Спрятано даже от самой себя во тьме настолько темной, что не один луч света не мог развеять ее.
И только потому она ощущает тревогу, почти страх. Потому что ощущает это.  Чувствует, что-то изменилось в ней, будто пробудилось от долгого сна. Рейна не боится тварей, что могут прятаться в этом месте. Собственные демоны страшат ее гораздо сильнее.
Но она не одна.
Это место. Оно втянуло в себя других, но для чего? И почему именно их? Чем они смогли привлечь эту сущность, чтоб оно выбрало их. Страшная догадка врезается в ее мозг, но Рейна молчит, лишь сильнее хмуриться.
В конце концов, она могла ошибаться. Она надеялась  ошибиться.
Да и что она могла сказать тем, кого не понимала? Что могла сказать этим незнакомцам, окружавшим ее? Как смогла бы донести свои мысли, свою тревогу?
- Я не понимаю вас. – Спокойно отвечает Рейна, пристально вглядываясь в мужчину, что стоял подле нее и рассматривал ее ни с меньшим интересом. И видел он гораздо дальше, чем простой человек. И чем было позволено чужаку. Оборвать видение было не сложно.
- Подглядывать не вежливо. – Холодно отрезала данмерка, недовольно щуря раскосые глаза. Впрочем, Рейна и не надеялась на то, что ее поймут. Людям всегда была свойственна некоторая, хм… невоспитанность.
А потом кто-то незримой рукой отбросил бархатные портьеры, являя им новые действующие лица. Все они были такими разными. Каждый из них. И вместе с тем они были похожи. Эта нить была незримой, едва ощутимой. Неосознанной. Но может из-за этой связи это место и выбрало их? Может, это и было причиной того, что они оказались здесь?
Но они не осознают этого. А может и не хотят осознавать? Отворачиваются там, где нужно стоять прямо? Рейна не упрекает за это. В конце концов, все они, так или иначе, отворачиваются, ибо правда порой бывает чрезмерно… неприкрытой. Слишком сильно она жалит и слепит. Не каждый решиться на взглянуть на нее.
Над их головами бескрайняя черная пелена. И вглядываясь в эту тьму, Рейна почти не видит собственного отражения. Оно расслаивается и крошиться, оголяя обсидиановую, гладкую чешую. Того гляди, вырваться пламя вместе с выдохом. И глаза сверкают так недобро, но так знакомо. Будто уже видела где-то взгляд.
Будто вновь в прошлом оказалась.
Рейна меняется в лице и резко дергает головой, отрывая взгляд от собственного отражения. Будто знает, что дальше произойдет. Старается держаться ровно, словно и не видела ничего. Но как сдержать вздох испуга, когда ночные кошмары, теперь и наяву являются? Вот уж чего сейчас точно не хватало.
Довакин старается переключиться на других людей. И только сейчас замечает другого человека. И раны, что должны были убить его. Но мужчина жив, и будто не беспокоит его, ни потеря крови, ни страшные раны. Только говорит тихо, да с каждым вздохом свист этот неприятный из его груди вырывается. Ходячие мертвецы для Рейны не в новинку, но те движутся только благодаря некроманту, коего здесь не было. Эльфийка сразу бы почуяла, такое невозможно скрыть. Запах смерти ничем не скроешь. Значит, он жив. Или, все же, мертв?
В этом месте сложно понять. Будто и вовсе исчезла эта грань между жизнью и смертью.
Но, все же, почему ему никто не поможет? Неужели их не беспокоит этот хлюпающий свист? Не беспокоит, что в любой момент он может просто упасть  и… умереть? Что в какой-то момент месту попросту надоест поддерживать жизнь в смертном теле? Рейна ощущает силу, магию, что сокрыта в этих людях, но может, они просто не могут?
Рейна вздыхает, подходя ближе к говорившим, почти удивляясь собственной решимости. Проскальзывая мимо чужаков, останавливается она только рядом с «живым мертвецом». Маны в ней только на одно заклинание, последнее. Останется только ту’ум, да сталь кинжала. И как в ней еще сохранилось сострадание, с ее то прошлым. Но уж лучше так, чем вновь сдастся на милость смерти. И так уже слишком много крови пролила.
- Не дергайся. – Спокойно проговаривает Рейна, надеясь, что незнакомец поймет – она хочет просто помочь. Не отшатнется в испуге, ибо видела, какими взглядами ее провожали. Уж кем, а дурой она не была, быстро поняла, что ее опасаются. Впрочем, тут, наверное, каждый к друг другу присматривался. Выискивают, за что взгляду бы зацепиться, чтоб хоть немного привнести реальности в этот извращенный мир.
– Мы в одной лодке.  Думаю, сейчас каждый воин на счету. – Даже поясняет для чего-то, будто кто-то ее поймет. Будто оправдывая долбанное чувство сострадания, которое никак  утихомирить не получается.
Вдыхает глубоко, медленно. Здесь магия работает через пень колоду, но Рейна старается. Прикрывает глаза, концентрируясь на собственных ощущениях. Перед глазами вьется токая нить. Она крепче небесного металла и мягче податливой глины. Сложно сплести слова заклинания, будто мешает что-то, но довакин упорствует.  Вновь и вновь она выводит из нити слова и кто-то незримый отступает или, скорее, позволяет ей шагнуть вперед.
И Рейна чувствует. Течет по венам магия, так знакомо и привычно, будто даже дышать легче стало. Струиться тягучим потоком сквозь пальцы и звон, тихий и мелодичный наполняет собой зал. Даже проклятая песнь утихает для Рейны. Этот золотистый свет вытесняет собой все. Словно живое пламя в ее ладонях, оно стремиться к ране. Осторожно касается рваных краев, а после проникая внутрь. И греет, греет, будто успокаивая. Сращиваются порванные ткани, даже кровь с одежды исчезает, будто и не было никаких ран. Даже шрамов не остаеться. Все тише становиться перезвон, слабеет заклинание, а вскоре и вовсе тухнет золотистый свет.
Что ж, теперь и, правда, легче.
Ей.

+4

16

Стивен рад, что он здесь не один. Ему не нравятся эти люди, потому что он не понимает их, не может прочитать, не знает, откуда они, как здесь оказались и чего хотят; а один еще и лежит со смертельным ранением – живой? – а другая выглядит как инвертированная версия человека, а еще не понимает ни слова и изъясняется так же непонятно. Но он все равно рад, потому что если бы не эти четверо, пришлось бы оставаться один на один с помещением, и тогда мысли разошлись бы слишком широко, он попытался бы хоть что-то понять, ясное дело, что безуспешно. А так может сосредоточиться на людях и личностях, на потребностях и взаимодействии, а это, каким бы сложным ни было, всегда оказывается проще чего-то более глобального.
    Он пожимает плечами в ответ на комментарий Дрездена о Лимбе. Это не те материи, с которыми доктор обычно работает, и вряд ли в демагогии вообще сейчас есть какой-то смысл. Он предпочел бы услышать, как отсюда выбраться, и ему практически без разницы, где это «здесь» находится и что оно такое. Тысячу раз он уже мысленно пожалел о том, что сунулся сюда за женщиной, столько же раз поклялся больше ни за кем никуда не ходить, пока не будет уверенности, что сможет выйти оттуда – да какой толк от этих обещаний? Он мог сожалеть сколько угодно, они все могли, а оставались каждый на своем месте.
     - Я из Нью Йорка, - объясняет он.
     «Это вы больше похожи на местных», - этот человек, как доктору казалось, не слишком рад видеть здесь всех остальных. Нет, не всех. Его и женщину; что до лежащего на земле, с раной, Стрэндж не был уверен. Может быть, они знакомы, может быть, кто-то виноват в его смерти. Нет. Не в смерти – в ранах. Потому что мертвым доктор его бы не назвал (он называл рану смертельной и от этих слов не отрекался), как не назвал бы и живым, даже несмотря на то, что Шимада поднимался на ноги с упрямством, достойным лучшего применения.
    Доктор смотрит на него с почти нескрываемым восхищением. По внешнему виду и не понять, испытывает ли он боль, но, очевидно, есть дискомфорт, который рана просто не может не причинять. И кровь на одежде, на полу, уже начавшая подсыхать. Еще немного, и липкое месиво превратится в ломкую сухую корку, на которой невозможно будет поскользнуться, но пока что лучше смотреть под ноги – если бы еще не орнамент на полу.
     - Эй-эй, парень, может, ты бы полежал еще немного? – как врач Стивен советовал бы ему полежать не немного, а прилечь насовсем, но тут и идиоту стало бы ясно, что в медицинских паттернах с этим человеком или местом что-то совсем не так, как все привыкли. Стивен не спешил считать это место неким посмертием, хотя это полностью бы оправдало смертельную рану, потому что хоронить раньше времени самого себя он точно не собирался.
    Смотреть на эти раны Стивену было не слишком приятно. Он мог бы сказать, что видел в своей жизни и не такое, но это не означало, что он получал от этого удовольствие. Вот и пытался удерживать взгляд на уровне глаз Шимады, или смотреть на двух других, и еще не упускать из поля зрения женщину, и – очередное «еще» - потолок. Точнее, не так. Стивен не смотрел на потолок, но видел, как другие смотрели, а периферийное зрение свидетельствовало о том, что там зеркало. Смутные тени он замечал, и тени эти двигались синхронно с ним, а потом с женщиной тоже.
     «Что ты там не видел?»
    Он не знал, что это было, но что-то изнутри определенно противилось мысли задрать голову. И чем сильнее доктор осознавал это, тем сильнее становилось желание посмотреть. Даже начало казаться, словно сверху кто-то пялится в ответ, так и требуя поднять голову и встретиться с ним взглядом.
    Он передернул плечами, пропустил Рейну вперед.
    В первый момент не сообразил, что он собирается делать, но потом понял неким шестым чувством – скорее всего, не без участия магии, которую, кажется, это место полностью в нем так и не смогло убить. И стал наблюдать: интересно было, как работает другой маг, в котором Стрэндж вообще поначалу не опознал мага.
    Стивен видит так же и то, что ей не очень-то удается задуманное. Ее магия не повисла безвольной тряпкой, как мантия Левитации, но все равно отзывается неохотно, как будто преодолевая некую преграду на своем пути, и тогда Стрэндж неожиданно решается на эксперимент – он протягивает руку и касается пальцами плеча эльфийки, подталкивая силу внутри нее своей собственной силой.
О, в иных обстоятельствах доктору это и в голову бы не пришло – эффект мог быть абсолютно любым, и не факт что положительным, им обоим могло не поздоровиться в итоге, но сейчас и здесь… он как будто не придавал этому риску значения. И тот себя оправдал, потому что рана на теле Шимады начала затягиваться, а кровь чудесным образом исчезала с его тела и одежды, и когда доктор отдернул руку, все еще не отойдя от потрясения, тот был уже целым и здоровым, по крайней мере, на вид.
     - Впечатляет, - признал Стрэндж, и обвел взглядом остальных, чтобы убедиться, что их это тоже впечатлило. А потом снова обратился к эльфийке, попытавшись узнать, говорит ли она на немецком, французском и испанском языках, хотя было вполне очевидно, что нет, а потом попробовал китайский и латынь, и один из тех диалектов, на котором были написаны некоторые магических книги у Старейшины. Что-то могло бы и сработать, хотя больших надежд он не питал. – Если нет, то нам придется объясняться жестами, как первобытные люди. Кто-нибудь знает еще какой-нибудь язык?
    У него вдруг сложилось впечатление, что обрести контакт с эльфийкой интересно ему одному, но себя он мог оправдать: с человеком, способным избавить тебя от смертельного ранения, лучше дружить. Особенно здесь.

+3


Вы здесь » iCross » Общефорумные эпизоды » 4 8 15 16 23 42