Harry Dresden
Гарри
telegram: @barberry_jim
Dale Cooper
Купер
telegram: @barberry_rich

- Эй-эй, парень, может, ты бы полежал еще немного? – как врач Стивен советовал бы ему полежать не немного, а прилечь насовсем, но тут и идиоту стало бы ясно, что в медицинских паттернах с этим человеком или местом что-то совсем не так, как все привыкли. Стивен не спешил считать это место неким посмертием, хотя это полностью бы оправдало смертельную рану, потому что хоронить раньше времени самого себя он точно не собирался.
Смотреть на эти раны Стивену было не слишком приятно. Он мог бы сказать, что видел в своей жизни и не такое, но это не означало, что он получал от этого удовольствие. Вот и пытался удерживать взгляд на уровне глаз Шимады, или смотреть на двух других, и еще не упускать из поля зрения женщину, и – очередное «еще» - потолок. Точнее, не так. Стивен не смотрел на потолок, но видел, как другие смотрели, а периферийное зрение свидетельствовало о том, что там зеркало. Смутные тени он замечал, и тени эти двигались синхронно с ним, а потом с женщиной тоже.

--------------------------------------------------

iCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » iCross » Альтернатива » Au4


Au4

Сообщений 1 страница 30 из 30

1

http://funkyimg.com/i/2fVfn.jpg

http://funkyimg.com/i/2fVrr.png

http://funkyimg.com/i/2fVnR.png

http://funkyimg.com/i/2fVnS.png

http://funkyimg.com/i/2fVrq.png


[audio]http://my-files.ru/Save/jn5fuc/Au4 - Of Dreams.mp3[/audio]
Au4 - Of Dreams

▲ Действующие лица:
James & Jim
+++
▲ Время и место:
апрель, 2014-ый год, Лондон
+++
▲ Краткое описание событий:
любой ране требуется время, чтобы затянуться.
двойная рана по имени Мориарти даже (тем более?)
это делает своеобразно
+++
▲ Дополнительная информация:
логическое и сюжетное продолжение Hot Like [Dimes]

[SGN]http://funkyimg.com/i/2fVnP.gif[/SGN][AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA]

Теги: #JM,#RB,#JJ!au,#twins,#драма,#hurt

+2

2

[audio]http://my-files.ru/Save/6wiuau/Wolfsheim - In Time.mp3[/audio]
Wolfsheim [In Time]


.
   "Оно не пройдёт бесследно", - думает Джеймс, глядя на своё блёклое отражение в трескающемся зеркале. Он знает, что с отражающей поверхностью на самом деле всё нормально, а трескается оно всё лишь в его голове, коверкая и искажая его лицо, потому что оно не похоже.

   Он видит все изменения, подмечает все отличия, слишком теперь сильные, слишком контрастные, слишком разные, чтобы хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь спутал их ещё хотя бы один раз. "Оно не пройдёт никогда", - приходит к нему следующая мысль, и Джеймс опускает глаза, буквально чувствуя, как вслед за его опущенным взглядом звонко осыпаются на пол осколки стекла.

   Среди них есть и достаточно крупные, и ему кажется, что достаточно лишь слегка наклониться, подхватить один из кусков, а потом провести линию по своей молочно-белой коже, выпуская наружу скопившуюся под ней вместе с кровью и скверной боль и черноту. Но Джеймс сдерживается – лишь пальцы больной руки вздрагивают несколько раз и снова замирают.

   Рука - отдельный и самостоятельный пункт его кошмаров. Бывают такие моменты, когда его - в добавок ко всему остальному - нестерпимо терзает чувство вины. Что оказался слишком слаб, что не выдержал, что схватил тогда штопор и продырявил собственную ладонь, навсегда перечёркивая все возможные остатки их схожести. Пусть тогда он и считал, что того, на кого ему хотелось бы быть похожим, уже давно нет. Тогда ему казалось.. впрочем, нет. Тогда просто боли было чрезмерно много, она застилала собой глаза и все остальные чувства. Она проецировалась воне, затмевая собой всё, словно в мире и не существовало ничего больше. И с каждым медленным тяжёлым оборотом он словно бы убавлял её громкость. Её яркость. Её силу. Словно выкручивал ручку настройки, пытаясь свести всё на ноль.

   - Где будем перевязывать - на кухне или в ванной? - спросил Джим, когда они добрались до его квартиры и закрыли за собой дверь.

   Джеймс повёл плечом, глядя перед собой - он понятия не имел как выглядела кухня или ванная в этом месте. Где было достаточно места, где было удобно, где вообще у Джима что.

   Себастиан всегда перевязывал его в спальне. Просто потому что, когда он нашёл его, пол на кухне был залит кровью, Джеймс потерял её достаточно, чтобы отрубиться и до ванны элементарно не дойти. Но он думает, что первый раз произошёл в спальне - потому что, когда очнулся, рука уже была наглухо стянута бинтом и ныла столь жутко, что он мог почти различить этот звук. А рядом на тумбочке стояла батарея медикаментов и навалены горой бинты, почти такой же горой уже использованные, пропитанные багровеющей кровью были свалены в мусор.

   С тех пор так и повелось. Полковник усаживал его на кровати и следующие полчаса, склонившись над его ладонью, занимался рукой Мориарти в абсолютной тишине, нарушаемой лишь негромким шипением подопечного и шорохом бинтов. Это было почти таинство - до этого ирландец не видел, чтобы его снайпер был столь серьёзен и сосредоточен над чем-то, кроме чистки своего оружия. Не думал, что тот, кто хладнокровно и чаще дистанционно убивает, может быть столь обеспокоен в отношении людей. Или.. быть может, для Себастиана он просто тоже был неживым? Механизмом, требующим чистки и смазки, слегка вышедшим из строя, а потому нуждающимся в починке. Может, поэтому он с ним в эти моменты никогда не говорил? Он же не разговаривал с винтовкой, которую чистил и аккуратно перебирал.

   Иногда Джеймсу хотелось протянуть вторую руку и дотронуться до спутанных рыжеватых волос Морана. Взъерошить их, запутаться пальцами и посмотреть - а что будет? Вдруг что-то изменится? Вдруг он сможет почувствовать себя живым? Если вообще сможет понять, каково это. Но в такие моменты Себастиан обычно то просил ножницы, то подержать аккуратно вот тут вот, и Джеймс никогда не решался, отвлекаясь на просьбы, а потом просто отбрасывая эти идиотские мысли. Он был сломан и выброшен, и порой даже понимал, что нужно было действовать очень осмотрительно, чтобы хотя бы Моран остался с ним.

   Джеймс слышит шорох на кухне и вспоминает о присутствии Джима. Даже спустя какое-то время адаптироваться к этому ему тяжело. Он снова поднимает глаза и смотрит в зеркало, но на этот раз не на своё отражение, а на отражающийся в нём интерьер. Тот тоже расползается в стороны широкими трещинами, разделяющими стекло на более крупные сегменты, чем до того.

   Искажённы мир битого зазеркалья хмуро и молча смотрит на младшего Мориарти в ответ. Джеймсу неуютно в этой квартире, он в ней абсолютно чужеродный элемент. Он не знает, каково было бы Джиму в том своеобразном, вечно хаотичном, вечно меняющемся, вечно перестраиваемом месте, что они с Себастианом зовут домом, но там хотя бы всё было обустроено под двоих. Здесь же всё было пропитано духом уединения, здесь все-все вещи, вся атмосфера буквально кричали о том, что хозяин выбирал это место и  планировал его один. Джеймс всей кожей чувствует себя здесь лишним, ошибшимся дверью, заплутавшим призраком ушедшего прошлого. Жителем зазеркалья, случайно вывалившемся сквозь эти вьющиеся по гладкой поверхности трещины во внешний мир.

   Лишь однажды, день, кажется, во второй, он видел здесь что-то необычное, выбивающееся из остальной аккуратной стерильности и простоты. Цветочные обои в одной из комнат были частично повреждены - ободранный сегмент свисал рваными кусками полотен до самого пола и сворачивался на нём свитками. Судя по подсохшим и уже порядком запылившимся краям, это было давно.

   Тогда младший засмотрелся, чуть склонил голову в бок, пытаясь представить, что могло произойти здесь - неудачная попытка начать ремонт, содрав сначала признаки прошлого? Но он никак не мог представить себе Джима, обрывающего обои вообще, не говоря уже о таком варварском способе, равно как и не мог представить причину, по которой тот бросил своё занятие, только начав. А потому он просто коснулся кончиком пальцев разорванных линий, провёл ими по выдранным лепесткам и повреждённым листьям. А когда дышать стало трудно, а взор затуманился и поплыл, резко опустил руку и отвернулся, быстро выходя из комнаты и запирая за собой дверь. Цветы на обоях слишком напоминали пионы.

   Зачем он здесь? Что он пытается сделать? Поверить Джиму? Заглушить боль? Что-то изменить? Он даже не уверен, возможно ли это.

   Когда последние следы рисперидона покинули его кровь окончательно, Джеймс свернулся в защитный клубок и почти заплакал - таким уязвимым и несуразным он не чувствовал себя никогда прежде. Именно тогда он замкнулся и почти перестал разговаривать, тогда стал избегать взгляда Джима, тогда стал заглядываться на рюкзак. Это было как раз то, чего он.. нет, не боялся. И даже не то, чего не хотел. Слишком для этого ему было индифирентно. Пожалуй, это было то, чего он от себя ожидал, когда всеми правдами и неправдами отказывался от инъекций, на которых так настаивал Себастиан. Что он привыкнет. Что настанет момент, когда он захочет и сделает её себе сам.

   Но сколько можно жить на антипсихотике, даже таком совершенном? Ещё с месяц? Два? Не всё ли равно, когда он не знает, что делает здесь. Когда не знает, на сколько на этот раз и вообще с ним ли Джим.


   Пока он раздумывает, одна из трещин сползает в сторону, разламывает широкую деревянную раму и вот уже штукатуркой на пол осыпается стена. Джеймс зажмуривается и отворачивается, замирая на несколько минут и пытаясь отдышаться - лишь сжимается и разжимается его правый кулак, покуда левый всё ещё на это неспособен. Он старается не показывать ничего этого Джиму, упрямо сохраняя видимость того, что с ним всё "нормально". Это оказывается неимоверно тяжело, но всё ещё возможно. Иногда. Может, Джим ему и не враг, но он всё ещё (или больше?) не готов услышать то самое "Прекрати, я сказал. Слышишь меня, Джеймс?"

   От одного воспоминания его всего вновь передёргивает. Кулак сжимается и остаётся в таком положении, а дыхание становится гораздо более глубоким, судорожным. Младший открывает рот и хватает им воздух, почти как выброшенная на берег рыба, и точно так же как и её, его это не спасёт. А потому он открывает глаза и оглядывается - ему срочно, почти жизненно необходим этот проклятый рюкзак.
[SGN]http://funkyimg.com/i/2fVnP.gif[/SGN][AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA]

+1

3

Трещины.

Он замечает их в тот момент, пока стоит на кухне и гипнотизирует взглядом греющийся на плите чайник. И Джиму кажется, что он почти может услышать, как с противным звуком трескается кафель, как ссыпается известка с потолка, а пол под ногами вот-вот готов расползтись в разные стороны. Мориарти знает – все это не взаправду, и паркет под его ногами не рассыплется в прах от одного неосторожного шага, но для их с Джеймсом реальности все это – по-настоящему.
Будь у Джима, как и раньше, такой же холодный и отточенный стальной рациональностью разум, он бы, наверное, и не смог бы заметить, как эти трескающиеся образы готовы прорваться в окружающую реальность.

Раньше он не ощущал мир брата так четко. Воспринимал тот на каком-то совершенно ином уровне, но никогда не мог визуализировать. Никогда не мог по-настоящему увидеть то, как именно все происходило в мироощущении Джеймса.
Теперь же, после того, как их снова стало двое, Джим все это видит и чувствует. Он не знает точно, с чем это связано – но, наверное, после этого своеобразного перезапуска Мориарти-старший перенял некоторые способности Джеймса.
Либо же просто стал чувствовать его на каком-то неизвестном до этого уровне.

Т р е щ и н ы.

Они начинаются с зеркала в ванной, медленно, но верно распространяясь по квартире во все сторону, как какая-нибудь зараза, передающаяся по воздуху. Джим точно уверен в том, что именно из ванной – потому что слышал, как брат где-то с пять минут назад прошел туда. Он поворачивает голову, чуть хмуро вглядываясь в полумрак коридора – как раз в том направлении, где находится ванная комната.
И Джеймс мог бы сколько угодно делать вид, убеждая Джима и самого себя в том, что все в порядке, но сам Джим отчего-то знал, что когда-нибудь это в порядке исчерпает свои лимиты – и тогда все пойдет трещинами.
И этот день, судя по всему, настал сегодня.

Пронзительный свист чайника заставляет невольно вздрогнуть и кинуть укоризненный взгляд в сторону сияющего металлического бока. Джим выключает газ и еще несколько секунд всматривается в собственное чуть искаженное отражение в округлой поверхности чайника.
А затем он медленно выдыхает и взъерошивает волосы на затылке, вновь всматриваясь в коридор – и кажется, что полумрак там сгущается подобно чернильно-свинцовым грозовым тучам. А трещины – как молнии, прорезающие небосвод.

Отражение.

Сама мысль о том, что у них одно лицо на двоих, что они в принципе одно, по какой-то причине разделенное на два тела, существовала где-то на подсознательном уровне. И в какой-то момент они и вовсе возвели эту концепцию одинаковости в абсолют, отточили до совершенства, совершенно не договариваясь об этом – как будто бы для каждого это было само собой разумеющейся вещью.

А теперь?..

С тех пор, как два покореженных обломка вселенной Мориарти стали медленно скрепляться вместе, Джим почти перманентно чувствует тупую боль в левой ладони – как раз в том месте, где Джеймс проткнул себе руку.

Он почувствовал ее в самый первый совместный вечер, когда они приехали к нему на квартиру, сразу же после воссоединения. Этот вечер был странным в своей непривычности – их снова было двое, но теперь даже это двое было с совершенно иными оттенками – не таким, как было до
Они сразу занялись перевязкой – и Джим чувствовал подкатывающий к горлу вязкий страх сделать что-то не так и причинить боль. Но от этих мыслей тянуло лишь нервно и истерично рассмеяться во весь голос – Ты уже и так сделал что-то не так, Джимми, ты уже причинил куда большую боль.

Джим делал все медленно – отчасти потому, что в принципе делал перевязку в первый раз. Но он знал, что если станет делать это чуть быстрее, то точно сорвется в нервозность, и движения станут дерганными и рваными.
Он то и дело краем глаза ловил на себе взгляд Джеймса – взгляд загнанного в угол зверя, настороженный и ожидающий в любой момент подвоха. Джим знал, чувствовал – брат боялся, что он брезгливо отшатнется в тот момент, когда распутает все бинты и увидит весь масштаб бедствия. Но Джим не чувствовал ничего подобного.
Только вдруг закололо левую ладонь, будто бы пронзило насквозь острым раскаленным шилом.
Они молчали все то время, пока Джим перевязывал ладонь. Практически все время молчали после – Мориарти-старший еще минут десять держал брата за покалеченную ладонь, большим пальцем поглаживая переплетения бинтов и будто бы все никак не решаясь поднять глаза на Джеймса.
Но когда брат сжал его пальцы в ответ, хоть и с бинтами это было немного проблематично, Джим уже машинально обратил свой взгляд на Джеймса.

А потом никак не мог понять, как брат вообще умудряется смотреть на него так – и это после того, что произошло.
И Джим не может понять этого до сих пор.

Паркет под ногами чуть поскрипывает с каждым шагом, пока Мориарти-старший идет в сторону ванной комнаты. Джим словно подсознательно старается идти чуть тише, чтобы неосторожным движением не сделать так, чтобы трещины не расползлись еще сильнее, чем они есть сейчас.
Он тихонько открывает дверь – ты была прикрыта не до конца – и первое, что он видит это беспокойный и что-то ищущий взгляд близнеца. На секунду Джим замирает почти на самом пороге, сжимая дверную ручку, а затем медленно заходит в ванную, прикрывая за собой дверь – все очень медленно и осторожно.
Мориарти-старший догадывается, что так ищет Джеймс. Он заметил этот взгляд еще несколько дней назад – брат хоть и пытался не выдавать себя, но от внимания Джима это все равно не ускользнуло.

И он вдруг смотрит на близнеца и едва заметно качает головой, подходя ближе и чувствуя, как трещины вдруг замерли, застигнутые врасплох присутствием еще одного человека. Старший касается сжатого кулака Джеймса, накрывая его и поглаживая костяшки большим пальцем, словно присмиряя дикого загнанного зверя, а другой рукой молча притягивает брата к себе, обнимая за плечи и утыкаясь носом ему в висок.

Как-то так вышло, что они с Джеймсом теперь практически все делают молча и  вообще мало говорят все это время, что они снова вместе, компенсируя все диалоги тактильным общением. В какой-то момент Джим понял всю бесполезность слов – те только мешали, выходили какими-то нескладными, хотя изначально в голове звучали совершенно иначе.
Когда пытаешься облечь свои мысли в слова, теряется едва ли не половина смысла.
[NIC]JIM MORIARTY[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/bVMGZmd.png[/AVA]
[SGN]

I'm not sure if I should show you what I've found
Has it gone for good?
Or is it coming back around?
Isn't it hard to make up your mind?

When you're losing and your fuse is fireside

http://i.imgur.com/EZfCZhN.gif

[/SGN]

+1

4

[audio] http://my-files.ru/Save/adc1jj/Rammstein – Reise, Reise.mp3[/audio]
Rammstein [Reise, Reise]



.
   Ванная комната достаточно велика, и интерьер в ней выполнен в основном в светлых оттенках. Широкие горизонтальные полосы отливающего сталью серебра чередуются с кремовыми, а затем плавно переходят в волны аналогичных цветов в районе ванны, сменяясь шахматным расположением плит поменьше над обширным керамическим умывальником на массивной каменной подставке. Просто и изысканно одновременно - такие вещи Джим всегда подбирал как никто иной. Джеймс перебирает в голове все их старые квартиры и запоздало осознаёт пассивно зарегистрированный годы назад факт: почти все их места обитания были светлых тонов. Будучи внутри абсолютно и непроглядно чёрными дырами, они всегда - осознанно или нет - избегали подобного вовне.

   Рюкзак же Себастиана со всеми вещами для Джеймса по какой-то другой негласной традиции подобран в тёмных, в цвет его, Джеймса, глаз, тонах. А от того его отсутствие в пределах обозримого пространства достаточно быстро становится очевидным. Младший не помнит, где оставил его, оставил ли его где-то он, или тот был убран Джимом. И если и был, то куда? Логично было бы поискать такую вещь в прихожей, но она ими очень активно использовалась. Тогда - в спальне, но спальня не принадлежала ему, он был в этой квартире нежданным гостем.

   Нежданным гостем в квартире Джима Мориарти, человека, который и в минувшие-то времена не ожидал и не принимал посетителей. Теперь же и вовсе в его жилище оборудованное спальное место было одно. Каждый его следующий вечер был болезненнее предыдущего, хоть подобное ощущение уже и стало привычкой, но всё равно казалось всё более и более унизительным с каждым разом. И он подолгу лежал на нераскладывающемся диване, молча глядя в тёмный однообразный потолок, и вновь и вновь задаваясь одним и тем же столь простым и в то же время неимоверно сложным вопросом - "Зачем".

   Иногда ему было страшно. До колик и паники страшно закрыть глаза и очнутся потом вновь рядом с Мораном. Никакого TESCO, никакой электрички, никакого Джима. И тогда он не смыкал глаз до утра, всю ночь лежа с зажатой в правом кулаке простынью, пока где-то в недрах квартиры не подавал первые признаки жизни Джим.

   Иногда он очень хотел просто встать и уйти. Ничего не говорить, не объяснять и не брать - здесь всё равно, считай, ничего его и не было - и просто уйти, аккуратно прикрыв за собой дверь. А потом просто раствориться в подёрнутом дымкой ночном Лондоне.

   Для Джима.
   Но никогда не для себя.

   Исчезая из поля зрения и жизни других, он всё равно всегда оставался со своим самым главным кошмаром - самим собой, своими мыслями, своим сознанием, болью и страхами. Внутри него-то они горели перманентно, почти никогда не сбавляя интенсивность и темп.

   Куда бы он ушёл? Не столь важно. Главное - отсюда. Главное - перестать. Перестать видеть. Слышать. Чувствовать. Быть. Вообще и рядом, при том на сколько он стал лишним, насколько другим.

   Иногда он плакал. Тихо и молча.
   Слёзы медленно стекали по вискам и скапливались под затылком в одно небольшое, горько-солёное озеро, холодя кожу и спутывая волосы. Но легче уже не становилось. И этот процесс Джеймс даже не контролировал - тот начинался сам и так же неожиданно сам останавливался, когда веки опухали и окончательно наливались свинцом.

   Гниющие, гангренозные ткани принято срезать, а конечности ампутировать, чтобы они не отравили собой весь остальной организм. Но что делать, если таким образом гниёшь весь ты сам?

   Джеймс почти решается покинуть ванную и поискать чёртов рюкзак в других частях квартиры, когда его маленькому хрупкому уединению приходит конец. Близнец замирает на пороге, сжимая ручку, и Джеймс замирает тоже, застигнутый врасплох и ни капли не уверенный в том, что может последовать дальше. Чего ему ждать? Что ему делать? Куда бежать?

   За его спиной - лишь ванна, умывальник, кафельные стены и зеркало, но последнее его явно обратно не пропустит. Оно продолжает извиваться трещинами, широкими, глубокими и практически живыми. Они раскалывают плитки, брызгают фугой* и ползут в сторону двери прямо между его ног, останавливаясь в нерешительности лишь перед самыми босыми ступнями брата. Останавливаются столь резко, извергнув фонтанчик мелкой плиточной крошки на его клетчатые домашние - почти как в другой жизни, миллиарды лет назад - штаны, что Джеймс невольно опускает на них испуганный, чуть загнанный взгляд и быстро-быстро облизывает губы, отступая на пару шагов назад.

   Он сам не понимает, почему это делает, что именно его так пугает. Непредсказуемый брат или дробящаяся, пусть и всего лишь в его голове реальность. Младший снова смотрит на Джима и практически отшатывается снова, когда тот наконец прикрывает дверь и делает шаг в его сторону. Тот касается его руки, и кулак Джеймса непроизвольно дёргается, а следующее за эти прикосновением объятие окончательно ставит его в тупик. Он резко втягивает воздух ртом и задерживает дыхание на долгие полторы минуты, боясь не то что пошевелиться, а даже просто выдохнуть.

   Но потом начавшаяся минутами ранее истерика берёт своё, и тело младшего снова вздрагивает, судорожно втягивая кислород в горящие лёгкие. Спустя ещё мгновение он неохотно поднимает свободную левую руку и цепляется пальцами за плечо Джима на сколько позволяет его перетянутая бинтами рана.

   Слишком. Слишком. Слишком много.

   Он всё ещё тяжело и загнанно дышит, когда задирает голову к потолку. Признание даётся тяжело и не менее неохотно, чем это полуобъятье. Но с другой стороны, что-то более постыдное, чем "Я люблю его", он вряд ли уже когда-нибудь скажет.

   - Мне нужен укол.

[SGN]

http://funkyimg.com/i/2fVnP.gif

And I thought I was yours
forever
Maybe I was mistaken
but I just cannot manage to make it through the day..

[/SGN][AVA]http://i.imgur.com/FNwSh7S.png[/AVA]


* фуга, она же затирка для плитки - материал, которым заполняют пустоты между стыками плитки на завершающем этапе её укладки. может быть разных цветов- в зависимости от пожеланий, бюджета и вкусов конечного пользователя.

+1

5

[audio]http://my-files.ru/Save/6n7rkz/Øfdream - Black Hole.mp3[/audio]
Øfdream [Black Hole]


Джим чувствует, как все вокруг них напряженно замирает. Он больше не слышит этот колкий треск, который опутал всю квартиру от пола до потолка – тот тоже как будто бы замер, обратившись в писк на высоких децибелах. Этот звук похож на зудение целого роя комаров, и Джим едва сдерживает себя, чтобы не начать отмахиваться от несуществующих насекомых.
Но, по крайней мере, пока ему удалось это остановить.

Некоторое время Мориарти-старший просто стоит, сжимая брата в этом немного неловком объятии, и вдруг чувствует, как он крупно вздрагивает едва ли не всем телом. На секунду Джим сжимает его плечо чуть сильнее, будто бы стараясь его притянуть еще ближе к себе.
Он чувствует это – то, что отчаянно рвется наружу и заставляет трещины разбегаться во все стороны по всем поверхностям квартиры. Джим вдруг ощущает это всем своим нутром, каждой своей клеточкой – но все равно понимает, что Джеймс сейчас чувствует это как минимум раз в десять сильнее.

Потому что так было всегда.
Мир Джеймса всегда искрил болезненно ярко и обостренно, царапался острыми гранями и расплескивался через край. Джим всегда знал это – потому что сам он воспринимал мир совершенно иначе. Ледяная расчетливость против лихорадочной фантасмагории красок и линий. Две полярности, две безукоризненные крайности, воплощенные в двух разумах.
И Джим в полной мере начал воспринимать мир Джеймса только сейчас. Лишь после их воссоединения.

Он все продолжает поглаживать костяшки брата, будто пытаясь чуть снизить тот напор, с которым Джеймс сжал свой кулак в попытке присмирить расползающуюся на осколки реальность. Джим переводит взгляд на зеркало, но глядит не на их отражение – он смотрит словно бы сквозь него, чуть укоризненно и хмуро глядя замершие трещины по ту сторону Зазеркалья.
И, всматриваясь застывшим взглядом в гладкую поверхность зеркала, Джим мимолетно задумывается о том, смогут ли они с братом вновь стать идентичными отражениями друг друга. Сколько это займет времени? Получится ли вновь возвести эту похожесть в абсолют? Станут ли они снова Джимом Мориарти в том смысле, в котором существовали до?

[И ему очень хочется ответить на все эти вопросы четким и коротким «да», прокричать это во все горло, чтобы вся вселенная задрожала от этой звуковой волны.]

Когда Джимбо обнимает его в ответ, Джим сам едва ли не вздрагивает, резко вдыхая воздух через нос.
Мысль о том, что его запросто могут оттолкнуть, витала где-то на самой дальней периферии сознания, но все равно была слишком яркой и назойливой, чтобы ее можно было просто так проигнорировать. Но сейчас Джим почти готов с облегчением выдохнуть.
Поток мыслей вдруг обрывается, потому что дыхание Джеймса становится слишком уж учащенным и как будто бы через силу. И Мориарти-старший настороженно замирает, вновь обеспокоенно хмурясь и чуть сжимая плечо брата.

Голос Джеймса звучит как-то глухо, словно тот находится где-то в другом измерении. В Зазеркалье. И то, о чем просит брат, Джима несколько не удивляет – он знал, что однажды Джеймс попросит его об этом. И когда он только увидел эти трещины, то ясно понял, что это день наступил.

Несколько секунд Джим молчит, напряженно вслушиваясь в рваный и загнанный ритм дыхания. Он снова обращает внимание на их отражение в зеркале – а затем, чуть сместив руку с плеча Джеймса, осторожно касается пальцами его затылка, зарываясь в спутанные волосы.
Он еще с пару секунд позволяет тишине растекаться по воздуху, а затем все же подает голос, заставляя его звучать более или менее твердо и спокойно.

– Уверен? – практически будничным тоном спрашивает Джим, но чуть заметная нервная хрипотца все равно скребется в словах. – Может, все-таки пока попробуем обойтись без него? Вроде бы, ты отлично справлялся.

И параллельно в сознание прорываются непрошенные воспоминания – почти схожая ситуация, только слова насквозь пропитаны ядом и неприязнью. Гремучая смесь отравляющей ненависти и почти смертельного беспокойства – каждый раз его буквально раздирало на части этими диаметрально полярными эмоциями. Каждый раз, когда сознание Джимбо дробилось и расползалось на части.

Но теперь – все по-другому.
Теперь слова совершенно другие, а беспокойство – чистое и без всяких примесей.
И пуская для Джима это в новинку, но он почему-то чувствует, что так – правильно. Так и должно быть.

Старший делает глубокий вдох, перебирая волосы на затылке Джеймса – будто пытаясь таким образом успокоить не только брата, но и себя.
Ему не хочется делать этот укол. Потому что он видел, как тот действовал на Джеймса, принося вместе с синтетическим облегчением стеклянную аморфность и практически ватную бессознательность. Джим знает – брату станет лучше, и мир перестанет расползаться на трещины и осколки, но ведь так не может быть всегда, верно? Нельзя все время полагаться на уколы.

И потому Джим чуть отстраняется, чтобы взглянуть на брата. Он прекрасно понимает, что сейчас его выражение лица едва ли можно назвать ободряющим – скорее, то просто резонирует во все стороны нервозностью и концентрированным беспокойством. И потому Джим надеется, что хотя бы голос его не подведет.

Джимбо, давай все-таки попробуем без укола, – произносит он, делая вдруг паузу, чтобы коротко облизать пересохшие губы. Несколько секунд Джим внимательно смотрит Джеймсу в глаза, а затем добавляет уже чуть тише: – Я не дам всему растрескаться окончательно. Пока я с тобой – оно не пойдет дальше. Обещаю.

[NIC]JIM MORIARTY[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/bVMGZmd.png[/AVA]
[SGN]

I'm not sure if I should show you what I've found
Has it gone for good?
Or is it coming back around?
Isn't it hard to make up your mind?

When you're losing and your fuse is fireside

http://i.imgur.com/EZfCZhN.gif

[/SGN]

+1

6

.
   Лёгкие прикосновения рук и чуть усиленные объятия дают очень слабый и едва-едва различимый проблеск надежды.

   Хочется выпутать вторую руку, обхватить ей Джима, уткнуться в шею носом и сжать крепко-крепко. И расслабиться хоть раз в жизни. Хоть один единственный, хоть на краткое ослепляющее мгновение отпустить всё то, что все эти годы он сдерживает изо всех стремительно тлеющих сил. Ощутить какое-то подобие опоры, вместо извечной ледяной пустоты. Порой ему казалось, что он уже давно ищет отвлечение не от Скуки, не от скрежета её жерновов над самым ухом, а вот от этого воя, всю жизнь эхом разносившегося над ним.

   - Уверен? - произносит тем временем брат своим размеренным холодно-деловым тоном, и Джеймс чувствует, как отчаяние расползается в сознании расплавленным свинцом. - ..Вроде бы, ты неплохо справлялся.

   Ну, конечно..
   Всё верно. Справлялся. Неплохо...
   Действительно, откуда тебе знать.

   Несомненно, во многом он сам виноват в том, на сколько слеп Джим, он же сам прятал. По слишком старой, въевшейся в кожу и ставшей почти натурой привычке. По негласному правилу, уговору с самим собой - как хоть какое-то средство защиты остатков собственного достоинства. В прошлом Джим неоднократно давал ему понять, что приходится ему лишь союзником. И, если быть совсем честным, адекватным и внимательным, почти всегда следом намекал, что временным. Просто Себастиан очень верно тогда заметил - он болен Джимом. Болен точно так же, как и всем остальным, этим вязким, чёрным и разрушительным. Все его большие и сложные многочисленные диагнозы можно легко и просто уместить в одно короткое слово - "Джим".

   Меж тем близнец забирается тонкими пальцами ему в волосы, и Джеймс захлёбывается воздухом, раз за разом, словно повторяя мантру, напоминая себе, что нельзя, нельзя, нельзя ему верить.

   Ничего ведь на самом деле не изменилось, да? Всё как было раньше.
   "Неужели ты позволишь этому взять над собой верх, Джеймс?"
   "Прекрати распускать нюни, Джеймс."
   "Возьми себя в руки." "Прекрати это."
   "Разве ты не можешь приручить эту заразу?"

   Так много лишних дурацких слов, так много форм и вариаций. Но смысл у всего этого вполне конкретный и всего один -  Джеймс, просто перестань быть проблемой. Как будто мало одного факта своего существования, ты настолько нелеп и жалок, что умудрился добавить ещё и это.

   Он смотрит на Джима тяжело и обречённо. Внутри молчаливо копится вихрь диких, столь многогранных эмоций и состояний, что они перемалывают его самого изнутри, жгутся в лёгких и сдавливают голову стальным обручем. Воспоминания и образы из прошлого пухнут в ней и толкаются, создавая ощущение того, что черепная коробка вот-вот банально лопнет. Младший ощущает растущий жар и вязкую тошноту безысходности.

   Он застрял в этом. Один. Навсегда. Джим никогда не сможет узнать, каково это - знать и видеть всё, чувствовать его ненависть и желание видеть свои стеклянные глаза каждой клеточкой, просто отчего-то не так это интерпретировать. Каково это - потерять. Равно как и он сам никогда не поймёт, что значит стать одним и единственным. Осознанно. По выбору. Перечеркнуть единство переживаемого опыта между ними окончательно.

   Конечно, же ты неплохо справлялся, Джеймс. Вот и продолжай. И не важно, чего это тебе стоило.

   - Пока ты со мной? - переспрашивает младший и никак не может удержать ядовито-саркастичные оттенки, просачивающиеся против воли в речь. - И сколько же в этот раз оно продлится? Предлагаешь мне вот так просто в это поверить и потом ждать момента, когда тебе надоест снова? "Оно не пойдёт дальше", - передразнивает его Джеймс и издаёт под конец нервный смешок.

   За ним следует второй.
   А потом третий.
   И вот младший уже почти истерически смеётся, в то время как глаза его чернеют, и на них выступают крупные слёзы.

   - Дальше.. Да что ты знаешь о трещинах?! - Произносит он, резко прервавшись, каким-то совсем не своим голосом.

   Даже малейшая тень улыбки исчезает с его искажённого отражением внутреннего шквала эмоций лица. А эти самые трещины, почти полностью оплетающие сейчас всю ванную комнату, вздрагивают и осыпаются пылью, словно отзываясь на изменение состояния своего носителя. Какой-то его части хочется приказать им, чтобы они ожили, развернулись в полную свою силу и поглотили Джима, избавив его таким образом от необходимости смотреть брату в глаза. Но младший не может сделать этого по целому ряду причин. Хотя, быть может, однажды он и смог бы их контролировать..

   Чёрные бездонные глаза сверкают, и трещины, словно щупальца или самостоятельные живые твари с шипением частично схлопываются, частично стягиваются, извиваясь, обратно в свой эпицентр. Но вовсе не к зеркалу, из которого расползлись изначально, потому что их источник и сосредоточие на самом деле Джеймс. Он был бы сейчас похож на диковинного монстра откуда-нибудь со страниц произведений Лавкрафта, если бы все эти образы не существовали лишь в его голове.

   - Что ты можешь знать об этом "окончательно"? "Ты неплохо справлялся, вот и продолжай дальше", как обычно, да? - Фазы в нём сменяются слишком быстро - из отчаяния в агрессию, потом панику и злость. Все эмоции очень сильные, энергозатратные, тяжелосдерживаемые. Но когда-то давно он всё же умел с ними жить, находить островки успокоения, пережидать самые высокие волны, уходя в мысленный дрейф. А потом это искусство было утрачено в дожде осколков, которым от одного выстрела, одного маленького чужого решения рассыпался его привычный мир. - Почему просто не вкатить мне укол, а потом не уложить спать на этот чёртов диван, как тряпичную куклу - пусть Моран заберёт утром своё барахло и убирается! Что и кому ты пытаешься доказать? Что за цирк ты устроил со всем этим "Джимбо"? - злость постепенно сходит на нет, и младший вдруг всхлипывает. - У меня имя есть!.. Я когда-то был Джеймсом! Частью..

   ..чего-то большого, целого, важного. Был, да ведь только в своей собственной голове, верно? Джим ведь только терпел его присутствие и существование, терпел с диким, порой вполне даже на слух различимым скрипом. С которым терпят слуховой аппарат, костыль или инвалидную коляску - потому что как бы эта дрянь из себя ни выводила, каким бы неполноценным ни заставляла себя чувствовать, ты без неё существовать толком не можешь, вроде как.

   Я просто хотел.. Чего? Чего ты хотел? И нихрена это не просто.

   Мне было нужно.. Что? И зачем?

   Я..

   Как ты до этого жил? До того, как всё сломалось окончательно? Как можно не дать всему растрескаться, если во всём этом метафизическом хламе уже не понять, что сохранилось, а что - нет. Каждый день, каждую минуту, каждый момент своего существования он будто разный человек.

   Шрам на груди жжётся и зудит, изводя его своими собственными воспоминаниями, от которых попеременно то хочется выть, то провалиться под землю от всей выставленной напоказ слабости и зависимости. От этого откровения ни с того ни с сего доверенного Джиму и так ожидаемо выброшенного на помойку вместе со всем остальным. Джеймсу Мориарти неведомо понятие стыда, но если бы он знал, что это, то смог бы однозначно идентифицировать и понять, что вот это вот - оно. Стыд и презрение, дополнительно расслаивающее его реальность отторжение самого себя.

   И ещё десятки, сотни, миллионы болевых точек. Все их разговоры, все звонки, прикосновения - резкие и острые, слова - нелепые и угловатые. Рутинные угрозы друг другу и периодические яркие вспышки-стычки, все смс-ки и синяки, все эти миллиарды тончайших, едва различимых деталей того, что у них было. Что ему казалось между ними было. Весь быт. Всё доверие. Всё единство. Всё потеряно. При условии, что хоть когда-нибудь.. было вообще.

   Голова пухнет и практически лопается, переполненная этими образами, столкнувшимися в ней в едином моменте времени. Для Мориарти время всегда течёт и завихряется иначе. Кому-то на процессинг подобного нужно его много - секунды, минуты, кому-то часы. Для Джеймса же это - мгновение, в котором его сознание почти взрывается, стеснённое и удушенное в этой миниатюрной коробочке из белка, жидкости и костей.

   Он судорожно втягивает ртом воздух и отшатывается, едва успевая поднести к носу руку, чтобы прикрыть хлынувшую из него кровь. Напряжение столь велико, что сосуды не выдерживают. Младший неуверенно отступает ещё на шаг назад, а потом и вовсе заплетающимися ногами идёт к раковине, но соскальзывает, оперевшись на неё, и оседает рядом на пол. Приваливается спиной к серо-белой кафельной стенке ванной, прикладывая к носу содранное при падении с крючка длинное полотенце, и откидывает голову наверх. Говорят, именно так принято останавливать идущую носом кровь, хоть при этом вы и рискуете захлебнуться.

[SGN]

http://funkyimg.com/i/2fVnP.gif

And I thought I was yours
forever
Maybe I was mistaken
but I just cannot manage to make it through the day..

[/SGN][AVA]http://i.imgur.com/FNwSh7S.png[/AVA]

+1

7

[audio]http://my-files.ru/Save/efdfeo/Megaclown - Long Way Home (Dubstep).mp3[/audio]
Megaclown - Long Way Home



Джеймс смотрит на него тяжелым взглядом, в котором сейчас сквозит холодная обреченность - и Джим чувствует, как от этого самого холода его самого пробирает насквозь. А еще он чувствует, как его слова будто бы неловко повисают в воздухе - и он ощущает, насколько пластмассово они звучат, насколько топорно и неестественно.
И Джеймс чувствует эту топорность. Чувствует эту пластмассовость и неестественность - потому и смотрит сейчас так, сверкая концентрированной болью на глубине потемневших глаз.

Раньше было иначе. Раньше все искрило в тысячу раз сильнее, разрывалось взрывами сверхновых.
Раньше было болезненнее и острее, но Джиму всегда удавалось вытянуть Джеймса из той черной бездны, которая периодически грозила разверзнуться прямо под его ногами и поглотить его с головой.

Раньше от Джим была хоть какая-то польза - даже несмотря на то, что оттенки переливались в совершенно ином спектре. Раньше он мог сделать хоть что-то - а сейчас просто в очередной раз застывает на месте в ощущении полной тошнотворной растерянности, от которой невыносимо сводит зубы.

Теперь Джим слышит этот смех с режущими и надломленными истерическими нотками и понимает, что не может ничего сделать.
А раньше мог. Пусть жестко, пусть нередко и применяя силу - но у него получалось приводить Джеймса в чувства. Хватать его за руку в тот самый момент, когда до падения в бездну оставалось всего лишь полшага. Быть для него своеобразной отрезвляющей пощечиной, тем, на кого можно было бы опереться в любую секунду, даже невзирая на то, что всегда перманентно искрило между ними.

Да что ты знаешь о трещинах?!

Это вдруг звучит слишком громко - и Джим невольно хмурится в ответ, глядя на брата. Он не видит - чувствует, как трещины окончательно прекращают расползаться и стягиваются, постепенно сходя на нет.
Только Джим не думает, что это можно считать хорошим знаком.

Потому что здесь и сейчас перед ним - бездна во плоти. Бесконечная в своей черноте и такая же непроглядная, по силе напоминающая черную дыру. На мгновение Джиму кажется, что свет в ванной стал намного более тусклым - как если бы Джеймс на самом деле умел поглощать весь окружающий свет.

На самом деле раньше Джим видел подобное - и много раз. Раньше он умел дать отпор этой черноте, знал, как ее приручить и затем прогнать прочь - чтобы та не пожирала Джеймса изнутри, превращая в нечто надломленное и покореженное.
А теперь он просто стоит и слушает слова брата, которые резко бьют наотмашь посильнее всяких пощечин - и не может ничего сказать в ответ.
Растерянность почти граничит с паникой, и Джим только и может, что сжимать ладони в кулаки, когда брат почти срывается на крик.

Господи, Джеймс, как тебе вообще могло такое прийти в голову?! - хочется ему прокричать в ответ, но Джим будто бы чего боится. Боится сделать что-то не так и ненароком задеть.

[Но если он так и будет бояться дальше, то в итоге они с братом так и будут ходить по кругу и бесконечно топтаться на месте, разве нет?]

Джим вдруг пропускает момент, когда Джеймс оказывается на полу - как если бы время сделало резкий квантовый скачок. Мориарти-старший успевает уловить взглядом красные подтеки крови у носа близнеца, которые тот пытается вытереть полотенцем – а потом в голове вдруг резко что-то щелкает, и Джим быстрым шагом выходит из ванной.
Чтобы на кухне достать из морозилки пакет с замороженным горошком – он даже уже и не может вспомнить, сколько уже времени тот там лежит, но сейчас его срок годности играет самую последнюю роль.

Через несколько секунд Джим вновь оказывается в ванной – опустившись перед Джеймсом на одно колено, он осторожно, но настойчиво отнимает полотенце от его носа и кладет пакет с горошком ему на переносицу.

Еще несколько секунд в ванной царит напряженная тишина, а затем Джим продолжает прерванный разговор.

- Я не пичкаю тебя уколами, потому что мне нужен ты, а не безразличная кукла под обезболивающими. Мне казалось, это было понятно и так, - тихо, но твердо произносит он, убирая волосы Джеймса с его лба аккуратным движением. – Думаешь, я не вижу, как ты всю последнюю неделю ищешь свой рюкзак? Я спрятал его, чтобы он никому из нас не мозолил глаза.

Некоторое время они сидят в тишине, которая периодически нарушается тихим шорохом пакета с горошком, который Джим поправляет на переносице Джеймса. Он смотрит застывшим и немигающим взглядом на то, как постепенно на пакете проявляются капельки конденсата, и попутно пытается подобрать слова, которые роятся сейчас в голове в как-то сумбурно и беспорядочно.
Он медленно вдыхает носом воздух и так же медленно выдыхает, на мгновение прикрывая глаза.  На пару секунд Джим зажмуривается так сильно, что на внутренней стороне век начинают проступать разноцветные пятна.

- Что бы ты там себе ни думал, но я не хочу, чтобы ты становился безвольной тряпичной куклой, - медленно продолжает он, все так же не открывая глаз. – И у тебя получится выбраться из этого и без всяких уколов. Получится, слышишь, Джеймс?

Джим вдруг открывает глаза, убирая с переносицы брата пакет, чтобы взглянуть тому в глаза. И следующие его слова как будто бы отдаются едва заметным, но ощутим почти на физическом уровне эхом, резонирующим от кафельных стен ванной.

- У тебя получится справиться и без них. Потому что теперь у тебя есть я. И я больше никуда не пропаду, слышишь?

[NIC]JIM MORIARTY[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/bVMGZmd.png[/AVA]
[SGN]

I'm not sure if I should show you what I've found
Has it gone for good?
Or is it coming back around?
Isn't it hard to make up your mind?

When you're losing and your fuse is fireside

http://i.imgur.com/EZfCZhN.gif

[/SGN]

+1

8

https://pp.vk.me/c7004/v7004556/2eebe/aeRRYNPV_mE.jpg



   Дорога домой слишком длинная
   Она и без того всегда давалась ему с большим трудом, учитывая все ухабы и кочки. А уж из тех далей, в которые его занесло теперь, он и вовсе вполне себе рискует никогда не вернуться..

   Дорогая домой всегда длинная и тяжёлая.
   Даже если ты уверен и знаешь, что тебя там ждут. Что же бывает, когда ты вдруг сомневаешься? Ноги заплетаются, компас прокручивается на месте и рвутся карты. Звёзды прячутся за непроглядные тучи, мох растёт со всех сторон и даже ёлки удлиняют свои ветви, чтобы стать равномерными. И ты теряешь ориентир, пропадает даже слабое ощущение направления. Остаётся только унылая пустота неузнаваемой дороги, одиночество и пыль.

   Дорога домой может стать невыносимой ношей, если дома давно нет - его сожгли или просто разрушили.
   И всё, что ты видишь перед собой на пути это только остов. Осколки лопнувших стёкол в чёрных всполохах покинутого пепелища, от которого много лет не идёт даже дымок. Фонтаны все высохли, дорожки расколоты, кусты выросли в бесформенных монстров, разорена и вытоптана оранжерея, где уже даже лепестки, осыпавшиеся с пионов, много лет не гниют.

   Но эта дорога как будто бы ещё есть.
   И ведёт она в такое место, которого на самом деле у Джеймса никогда не было.

   Дорога домой через поля боли и ненависти.
   Через терни страха и недоверия. Через рвы непонимания и зависти. Через тёмный и густой лес слишком разного опыта и притаившиеся в нём болота непохожести. Через несколько десятком городов абсолютно чужих людей, идей, образов и воспоминаний. Через потерю и сомнение, через вот это, мать его, всё.





   Джеймс сидит на полу, чуть запрокинув голову, и глаза его закрыты. Но он всё равно то ли слышит, то ли как-то иначе улавливает момент, когда Джим покидает ванную. И в этот момент его отчаяние достигает какого-то совершенно невиданного пика, с которого, вопреки всякой возможной и невозможной логике, вместе с тем хочется ликовать. Как бы больно оно ни было - глаза жжёт, как от кислоты и из-под прикрытых ресниц медленно ползут по щекам вниз неудержанные слёзы - это именно то, что и требовалось доказать. Когда всё стало слишком, чрезмерно сложно, брат просто ушёл, сдался, как и ожидал младший. Только это и ничего другого. Маленькая, глупая и такая горькая победа, от которой, ровно как три года назад в июне, хочется протяжно выть, раздирая себе глотку в клочья.

   Как такое могло прийти мне в голову?.. Не знаю. Наверное, так же, как ты смог меня бросить тогда.

   Он судорожно всхлипывает и открывает глаза, чтобы увидеть сквозь размывающую взор пелену слёз, что Джим возвращается с каким-то зелёным шуршащим пятном в руках. Он присаживается рядом и тянет руку к полотенцу. Джеймс дёргается в сторону, желая не даться, почти отмахивается - Не трогай меня! - но Джим настойчиво цепляет его запястье и отводит мешающую руку в сторону.

   А потом носа касается что-то ледяное и пахнущее вторичной свежестью бытовой морозилки. Такой странный, простой, до зубной боли обычный - даже не аромат - запах среднестатистической лондонской, да и любой другой по всему чёртовому миру, квартиры. Сотни тысяч, миллионы домохозяек каждый день впускают его в общую атмосферу кухни, открыв холодильник. И несмотря на то, что свою еду Мориарти почти всегда готовили сами, что они даже будучи тем, кто они, вполне себе нормально и не шибко выдаваясь за рамки вели собственный быт, этот запах в руках и от рук Джима сейчас кажется диким и странным.

   Словно всё это - какое-то жуткое марево, злой морок, вновь окутавшая его по нерасторопности уловка собственного сознания. В первые секунды хочется позвать на помощь, но холод никогда не был его союзником. Холод - всегда враг. И внезапно это вот огромное ледяное пятно на его переносице играет роль совершенно противоположную: оно не усыпляет бдительность, не убаюкивает настороженность и не позволяет ему провалиться в неведение - оно острыми иглами яви и реальности впивается в кости его черепа и, медленно, но верно карабкаясь по ним, впивается тонкими когтями в мозг.

   - ..Мне нужен ты, а не безразличная кукла под обезболивающими, - тихо говорит ему брат.

   Антипсихотиками.. - хочет поправить его Джеймс, но вместо этого снова слегка дёргается, а потом хмурится, когда брат убирает мешающую прядь с его лба. Это так не похоже на его Джима, что почти шокирует. Младший поднимает на него полные сомнения и недоверия глаза и так и продолжает хмуриться в ответ на следующую реплику. Зачем ты его спрятал? - упрямо хочет спросить он, но почти сразу понимает, что, фактически, ответ на этот вопрос уже дан. Теперь настоящий вопрос совсем в другом - примет ли он его.

   Мне нужен ты, а не кукла.
   Безразличная.

   Джиму всегда были важны они, эмоции. Большая часть всего их взаимодействия с Джеймсом происходила лишь ради одной единственной цели - реакции. Отдачи. Словно бы Мориарти-старший был патологически неспособен генерировать и испытывать свои собственные эмоции, но, как и любой вампир, жаждал их. А потому профессионально и искусно выдавливал их из младшего и пил сполна.

   И вдруг этот короткий, незначительный по своей сути жест - просто убранная прядь со лба. Но в семье Мориарти ничего подобного практически никогда не было. Во всяком случае не вот так вдруг и не в отношении Джеймса. Сейчас, после или всё ещё во время приступа он воспринимается младшим куда более глубоко и близко. Его Джим не такой. Его Джим всегда грубый, резкий и острый. Но, возможно, где-то совсем-совсем внутри ему бы хотелось чего-то такого.. или около.

   Одна его рука безвольно лежит на тёплом полу, сжимая окровавленное теперь полотенце, вторая почти касается колена Джима. После этого жеста с волосами, пальцы левой чуть вздрагивают от желания коснуться ладони брата в ответ. Но руки так и остаются недвижимыми. Он как-то отрывисто и рвано вздыхает и просто смотрит на близнеца, покладисто сидя на полу и не вырываясь, ощущая ледяные показывания пакета с горошком на переносице и потихоньку немеющих и начинающих болезненно ныть лобных долях. Конечно, его носу легче, да и стальной обруч, стягивающий его голову всего несколько минут назад, ослабел и почти растаял от вышедшего с кровью, а потом и окончательно снятого холодом напряжения. Но он понимает, что ещё вот совсем чуть-чуть и уже это станет невыносимо.

   К счастью, Джим то ли тоже чувствует это, то ли у него в внутри срабатывает какой-то собственный таймер, и он убирает компресс от его лица, а Джеймс тут же абсолютно автоматически шмыгает носом. "У тебя получится", - повторяет близнец раз за разом, сначала просто, а потом чуть более настойчиво, и младший Мориарти опускает глаза в пол, чувствуя как те снова неприятно наливаются давящими на глазное яблоко слезами.

   А может, я больше не хочу, чтобы у меня получалось. Слишком устал..

   - ..Теперь у тебя есть я, - звучит рядом голос старшего, и он почти против своей воли снова поднимает глаза. Они всё ещё смотрят тяжело, но той непроглядной обречённости в них как будто бы на маленькую, едва различимую долю меньше. - И я больше никуда не пропаду.

   Ещё с минуту или две они смотрят друг на друга в почти перешедшей в оглушающий звон тишине, разбавляемой только шмыганьем носа Джеймса. А потом он осторожно, несмело скользит по кафелю в сторону Джима и упирается ему лбом в ключицу. Брат на контрасте с этим его горошком очень мягкий и тёплый, а ещё от него неожиданно и привычно пахнет тем, дорогу к чему Джеймс потерял и забыл много лет назад. К чему-то такому, о чём он давно забыл, а может, никогда и не помнил. От Джима пахнет дорогим ирландскому сердцу картофелем и какао, сливающимися как-то вдруг в его воображении в понятие "домом". Поэтому младший ещё чуть-чуть пододвигается и вот уже касается носом его футболки.

   - Когда-то всё было очень просто, - глядя перед собой, с трудом заговаривает он, словно прорываясь через все те барьеры, что выставляет по привычке и по воле инстинктов себе сам. - Но как.. - настороженная, полная неуверенности и страха всё же решиться пауза. - Как мне поверить тебе снова?

[SGN]

http://funkyimg.com/i/2fVnP.gif

And I thought I was yours
forever
Maybe I was mistaken
but I just cannot manage to make it through the day..

[/SGN][AVA]http://i.imgur.com/FNwSh7S.png[/AVA]

+1

9

http://data.whicdn.com/images/269024612/large.jpg



В молчании проходит несколько минут - Джим и не пытается высчитывать, он просто глядит на Джеймса, и в скором времени для него уже не существует ничего, кроме его чернично-черных глаз и покалывающего ощущения в ладони, которой он все еще сжимает пакет с горошком. Но и оно вскоре отступает на задний план. Настороженная тишина обступает их со всех сторон, разбавляемая лишь неясными фоновыми звуками, которые растворяются в ней практически мгновенно, не задерживаясь надолго. А звук собственного дыхания вдруг кажется каким-то оглушающее громким во всем этом обострившемся молчании и звенящей тишине.

Я готов быть рядом. Быть рядом всегда - а особенно в те моменты, когда кажется, что все развалится, как карточный домик. Готов протягивать руку помощи, трясти за плечи, подставлять собственное плечо.

И когда Джеймс вдруг придвигается ближе к нему - настолько близко, что он даже может ощутить отголосок его дыхания возле своей шеи - Джиму становится чуточку легче. Легче настолько, что теперь он даже может почти-облегченно выдохнуть, крепко-крепко зажмуриваясь.
Первые несколько мгновений он все еще не решается пошевелиться, словно бы боясь спугнуть брата своим неосторожным или слишком резким движением - но потом, наплевав на все, Джим приобнимает близнеца за плечо, прижимая к себе еще ближе.
С такого расстояния он может уловить запах Джеймса, в котором сейчас ярче всего ощущаются металлические оттенки крови. Но брат все равно пахнет чем-то по-родному близким - и Джим даже не может толком описать, чем именно.

Действительно - когда-то все было очень просто. Остро, ослепляющее ярко и больно - но парадоксально просто. А потом стало сложнее в миллиард раз - тот выстрел все усложнил настолько, что теперь до сих пор болит и разрывает на части.
Это будет зарастать очень долго. Мучительно и болезненно, прорастая трещинами изнутри, которые придется раз за разом сдерживать.

Рана слишком глубокая, и зарубцуется это все еще нескоро. Но ведь им не впервой ходить со шрамами, ведь так?

Будет тяжело. Но почему-то Джиму кажется, что самое тяжелое и мучительное они уже почти сумели перешагнуть - по крайней мере, ему так хочется верить. Теперь, сидя на полу в ванной и сжимая брата в осторожном объятии, ему кажется, что дальше будет понемногу становиться лучше. По сантиметру будет продвигаться в сторону плюсовой отметки, по крупицам будет скидываться с плеч этот огромный груз, тянущий к земле с каждым шагом.

У нас получится.

- Можешь мне не верить, - спокойно отвечает он после нескольких мгновений вязкого молчания, почти бездумно поглаживая Джеймса по плечу, а затем Джим и вовсе сдвигает ладонь выше, по привычке забираясь пальцами в волосы на затылке брата. - Ты просто знай, что я теперь рядом.

Он, наконец, выпускает из рук пакет с горошком и на ощупь находит ладонь брата, сжимая его пальцы. Прикосновение бинта к коже царапает своей шершавостью, и Джим в очередной раз невольно задумывается.
На самом деле, эта мысль поселилась в его голове уже давно, и теперь с каждым днем она лишь сильнее давит изнутри на черепную коробку. Она зудит в голове перманентно, взрываясь ярче каждый раз, когда Джим натыкается взглядом на перебинтованную ладонь Джеймса.

Ведь им так или иначе придется восстанавливать все по кирпичикам. Мало-помалу, шаг за шагом, медленно и верно.

А что, если начать с самого очевидного?

Идентичность - то, на чем когда-то они оба были помешаны окончательно и бесповоротно, готовые калечить себя и друг друга, только бы лишь не отличаться ни одной своей черточкой. Даже несмотря на то, что с самого рождения горело и взрывалось между ними, болезненная и скрупулезная тяга к безупречной похожести сопровождала их практически всю их жизнь.
Практически.

Может быть, настало время нам эту похожесть вернуть?

Думая об этом, его левая ладонь взрывается отголоском фантомной боли - настолько сильно и реалистично, что Джим невольно морщится.
Но, нет, он не боится боли.

И, наверное, он и правда сумасшедший, раз добровольно готов согласиться на такое.
Хотя, в прежние времена Джим и так пошел бы на такое без всяких раздумий.

На мгновение он сжимает ладонь Джеймса чуть сильнее, но тут же спохватывается, скользнув большим пальцем по костяшкам. А мысль зудит в голове все сильнее, готовая прорваться наружу и заполнить собой всю ванную комнату.

[NIC]JIM MORIARTY[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/bVMGZmd.png[/AVA]
[SGN]

I'm not sure if I should show you what I've found
Has it gone for good?
Or is it coming back around?
Isn't it hard to make up your mind?

When you're losing and your fuse is fireside

http://i.imgur.com/EZfCZhN.gif

[/SGN]

+1

10

.
   Звучишь жутко мелодраматично, Джим.. Тебе не идёт.

   Он почти хмыкает и почти как прежде. В этом странном обмене репликами есть что-то из прошлых времён. Какие-то дальние, едва ощутимые отголоски прежних отношений, неяркий и пока ещё холодный блеск прежних искр.

   Джим как-то то ли аккуратно, то ли наоборот полусудорожно обнимает его за плечи, и Джеймс ёжится, как от холода, ощущая внезапно накативший тошнотворный страх. Так ведь не бывает. Никогда не было. И он всё ещё боится, что это может быть ошибкой, мороком, больной фантазией. Он зажмуривается и чуть сильнее поворачивает голову, утыкаясь в Джима носом, словно желая спрятаться в нём и его объятиях от возможной или невозможной грубой и немилосердной реальности.

   - Можешь мне не верить. Ты просто знай.. – говорит брат, и младший чувствует, как тяжелеют и болезненно набухают веки от наворачивающихся на глаза слёз.

   Он ничего не может поделать с этим – поэтому просто тихонько плачет, как научился давным-давно в детстве в больницах, как продолжил дома, где за стеной могли услышать его родители и Джим, как потом делал это, куря на балконе, лёжа на полу кухни или в перевёрнутой спальне. Он просто сидит и не шевелится, а солёные капли молча текут по щекам, собираются под носом и на подбородке. Медленно, но верно. Он не может их остановить, не может контролировать – они как кровотечение из открывшейся раны – будут капать, пока не остановятся сами, как сами же и начались.

   А может.. может быть, дело не в том, где ты. А как долго ты продержишься там на этот раз?

   Быть может, внешне, физически и по отсутствующему паспорту, ему тридцать семь, но внутри он во многом так и остался одиноким ненужным никому маленьким мальчиком. Брошенным всеми ребёнком. Брошенным даже самим собой. Снаружи это, почти наверняка, выглядит ещё более ужасно - взрослый мужчина, дорогой деловой костюм, солидный серьёзный образ – ну и что, что он использует слова типа ‘sissy’ – с кем не бывает, к тому же, это ведь самая настоящая игра! Только совсем на всю голову гипертрофированный идиот может относиться ко всему этому серьёзно. Глупые люди. Солнце на блюде.
И так далее.

   Вся эта лишённая смысла мелочная суета. Ситкомы, дурацкие книги, диетическая еда, безалкогольное пиво, однотипное мышление и поведенческие паттерны. Динамические стереотипы. Люди живут всю свою жизнь словно в коконах, которые заботливо и с поразительным, достойным иного применения, рвением плетут себе сами. Ограничивая, отрубая, отрезая, лишая себя в конечном итоге всего. Джеймс, как и его брат, не умел плести коконы.. не умел быть таким слепым, он видел всю эту дрянь насквозь и его тошнило от этой мерзости. Он не мог вписаться в окружающий мир наравне с остальными при всём отсутствовавшем желании. Зато со временем он понял, что умел искусно плести паутины, в которых эти коконы путались, с которых свисали, которыми обдирались с их жителей, а потом, опустев и иссохнув, осыпались прахом. Коконы слишком гадкие и хрупкие – нет смысла за такое держаться, нет смысла беречь. А люди умирают так и так, это просто то, что они делают. Ежесекундно и ежеминутно, при его содействии и без оного, день ото дня. Их нельзя спасти, но посодействовать в избавлении от скуки и унылого слепого плетения можно по-разному.

   Но сейчас это всё не имело никакого значения. Он уже несколько лет как отошёл от всего этого, начисто и почти с концами уйдя в себя.

   Джим касается его перебинтованной руки, словно бы посылая при этом в неё разряды тока, и Джеймс открывает глаза, глядя куда-то перед собой.

   Что, если начать с самого очевидного?

   Теперь он хмурится, всё ещё полубездумно упираясь в серо-белый кафель взглядом.

   - С ума сошёл? Хочешь прокрутить себе руку штопором? – спрашивает он, чуть выпрямляясь и красными, заплаканными, но взрослыми и серьёзными сейчас глазами глядя на близнеца. У него на носу всё ещё висит очередная капля, и он смахивает её коротким жестом свободной здоровой руки, а потом в очередной раз шмыгает носом и опускает глаза. – Наша идентичность – дело давно прошлое.. – тут он запинается, чувствуя, как к горлу подкатывает горький колючий ком боли, обиды, злости и сожаления. Говорить становится сложно, но он сжимает здоровую руку в кулак и старается. Да, будет тяжело. – Мы ведь всегда. Знали, что разные, знали и видели каждую чёрточку, все отличия. В том числе внешние. – Он рискует поднять на Джима взгляд, но тот застревает на полпути и наотрез отказывается идти выше носа. – Теперь же они стали ещё более очевидными. Посмотри на нас.. мы больше не похожи.

   Джеймс несмело и чуть резко поднимает свободную руку. Он будто бы хочет дотронуться до лица брата, до одной из тех линий, которых и него самого нет или наоборот, но и рука его не слушается – точно так же стушёвывается и замирает, а пальцы вздрагивают и практически сжимаются в кулак снова.

   - И вряд ли когда-нибудь будем опять. – Это очень сложно, а потому каждое слово даётся с огромным трудом, но и сказать это он как будто бы должен. – Нет смысла и необходимости тебе калечиться. Быть может, нам бы и удалось однажды одурачить простого обывателя, но человека уровня Шерлока со всей его дотошностью уже вряд ли.

   Для него, в отличии от большинства других близнецов, быть непохожим странно. Очень странно. Слишком страшно. Словно его реальность рушится, утрачивает стереоскопичность и глубину. Это как ослепнуть на один глаз или потерять половину мозга. Быть лишь половинкой, самостоятельной, отдельной, почти уникальной. Он так не может физически, но так случилось, это уже происходит. Они больше не копии друг друга, занятые в болезненном танце взаимного повторения и унификации, разные, но идентичные до тонкостей, до мелочей, до каждого строго и скурпулёзно выверенного штриха.

   Всё это кончилось, и он больше не смотрится в Джима, как в зеркало. Он смотрится в него, как в другого человека. Закрытого, чужого и непонятного. Он ведь не знает, что там внутри. От чего эта морщинка? Чем вызвано это изменение? Как, почему и улыбался ли вообще брат в это время? Совершенно идиотские, обыденные, человечные мелочи, но их синхронизация, как ни банально, в своё время складывалась и из них. А сейчас она не просто разрушена, она уничтожена, разорвана в клочья, прокручена насквозь острым и холодным металлом. И с этим со всем, с каждой вновь добавленной болезненной тонкостью ему, видимо, как-то придётся жить.
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2fVnP.gif

And I thought I was yours
forever
Maybe I was mistaken
but I just cannot manage to make it through the day..

[/SGN][AVA]http://i.imgur.com/FNwSh7S.png[/AVA]

+1

11

с днем рождения, дарлинг.

http://i.imgur.com/NhfY4Im.png



В ответ на слова близнеца Джим хмурится лишь еще сильнее - и это только растравляет его упрямство. Растравляет настолько, что Джим с трудом сдерживается, чтобы дослушать брата до конца, а не оборвать того на полуслове.
Он чувствует этот огонек упорства, разгорающийся внутри - именно то самое упорство, с которым они в своем таком уже теперь далеком прошлом поддерживали эту пресловутую идентичность. Идентичность, на которой зиждилось все их совместное существование, то, что поддерживало эту связь, которую любой другой человек назвал бы безумием чистой воды. Сверкающим, концентрированным безумием.
Быть может, они оба и правда переросли все это - и теперь надо бы поискать другую точку опору, точку отсчета, с которой можно будет начать все сначала.

Но Джим отказывается верить в то, что эта бесконечная игра в идентичность исчерпала себя.
И пусть сейчас это кажется крайне сомнительной идеей – но ведь раньше для братьев Мориарти не существовало ничего невозможного. Так что же изменилось сейчас?

Мориарти-старший не понимает, откуда только он успел понабраться этого оптимизма - или же сейчас в нем говорит упрямое и колкое чувство противоречия.
Он чувствует, как его футболка уже пропиталась насквозь слезами Джеймса, которые тот все еще пытается от него скрыть. Возможно, самому Джиму тоже стоило бы выплеснуть все наружу - но он не смог бы сделать этого, даже если бы очень сильно захотел. Его слезы - где-то очень глубоко внутри, переливаются льдинками вечной мерзлоты и не выходят наружу.

И Джим лишь скептически фыркает в ответ, когда Джеймс вдруг замолкает. А затем кладет ладонь ему на затылок, заставляя брата уткнуться носом ему в плечо.
Старый Джим так никогда бы не сделал. Старый Джим схватил бы брата за шею, сжимая пальцы настолько сильно, что, кажется, еще совсем чуть-чуть - и дыхание неминуемо перекроет.
Но сейчас - все по-другому.

И только попробуй что-нибудь сказать сейчас. Придушу.

Старший Мориарти тихонько хмыкает, прижавшись щекой к волосам Джеймса и замирая так на долгие полминуты, невольно задерживая дыхание. А потом, взъерошив волосы брата на затылке, Джим осторожно отстраняет от себя Джеймса, чтобы взглянуть тому в глаза, все так же продолжая слегка хмуриться.

- Наша идентичность - это то, что всегда было и будет с нами, что бы ты там себе ни думал, братец мой, - дернув уголком губ, произносит Джим после недолгого молчания. - Да, мы чертовски разные. Но именно этим мы и похожи, разве нет? И если мы начнем понемногу возвращать нашу идентичность, то со временем все может… Нет, не стать таким, как прежде - но засиять по-новому. И можешь сейчас считать меня придурочным оптимистом, валяй, - добавляет он, с усмешкой глядя Джеймсу в глаза.

И да, когда я думал о том, чтобы прокрутить себе ладонь штопором, я полагал, что это сделаешь ты. Потому что я до сих пор понятия не имею, как ты умудрился это сделать, и лучше тебе мне показать, чтобы я уж точно не лишился руки.

Но, на самом деле, Джим понимает, что причина не только в этом. Сама мысль о том, чтобы именно Джеймс сделал это - сделал шаг к возвращению их идентичности, самолично вкрутив в его ладонь чертов штопор - отдает тем самым концентрированным безумием. Тем самым, которое однажды подарило им шрамы в виде созвездий на груди.
Кожу в этом месте вдруг начинает печь отголоском фантомной боли - и Джиму на секунду кажется, что шрам вот-вот вновь начнет кровоточить, растревоженный воспоминаниями.

Еще с несколько секунд он пристально смотрит брату в глаза, а затем опускает взгляд ниже, останавливаясь где-то в районе ямочки между ключицами. А затем Джим осторожно протягивает руку, касаясь ворота братовой футболки и слегка оттягивая его вниз, обнажая самую макушку созвездия на груди.

- Самая главная деталь все равно всегда будет с нами, - невольно чуть понизив голос, наконец, произносит Мориарти-старший, продолжая скользить взглядом ниже, прослеживая очертания шрама, скрытые тканью футболки. - А остальные всегда можно воссоздать, Джеймс.

Джим поднимает взгляд, вновь всматриваясь в лицо брата и все так же продолжая оттягивать ворот футболки - и большим пальцем он вдруг невольно начинает поглаживать линию шрама.

Но для того, чтобы воссоздать, все равно нужны двое, Джимбо. В конце концов, что нам мешает хотя бы попытаться? Нам с тобой все равно уже нечего терять.

[NIC]JIM MORIARTY[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/bVMGZmd.png[/AVA]
[SGN]

I'm not sure if I should show you what I've found
Has it gone for good?
Or is it coming back around?
Isn't it hard to make up your mind?

When you're losing and your fuse is fireside

http://i.imgur.com/EZfCZhN.gif

[/SGN]

+1

12

.
   Джим только лишь фыркает в ответ на его слова и разрывающие изнутри своей противоречивой болезненностью ощущения. Джеймс хмурится и поднимает на него глаза - неужели для тебя это всё настолько пустой звук? Или ты не видишь?

   А потом старший вновь касается его затылка, мягко, но настойчиво направляя к себе и вынуждая Джеймса почти уткнуться ему в плечо носом. Джим притягивает его ближе и прижимается сам, немного неловко, но всё же обнимая и чуть ли не впервые в жизни действительно даря, делясь с Джеймсом теплом. Джим говорит "Придушу" и растерянный поначалу младший вдруг улыбается этому тону, этим воспоминаниям, моментально ощущая фантомные пальцы на собственной шее в давным-давно заученных, до зубного скрежета привычных местах. И он понимает, что в каком-то смысле был бы рад им сейчас, этим самым пальцам, почти не меньше, чем этому объятию. Потому что оно ново и до одури приятно, но и все те колкие попытки так задушить были частью их жизни, частью взаимодействия, частью сейчас практически полностью утраченной игры, погасшей галактики, разрушенной вселенной.

   Эти пальцы на шее были реакцией, были проявлением, от них бурлила кровь и покалывало кожу. Они давали им возможность почувствовать жизнь и собственную важность, ощутить своё существование и взаимосвязь, как ничто другое. Кроме ещё одной-единственной вещи.. Кроме того раза.

   - Оптимистом? - переспрашивает Джеймс, чуть поворачивая голову и всё же разглядывая Джима со скептическим прищуром. Он шмыгает носом и с несколько секунд молча всматривается в знакомые и незнакомые одновременно черты лица собственного близнеца, потерянного и.. найденного? - Ты где таких слов-то понабрался? Звучишь, как какой-нибудь Джонни Уотсон.

   И он хмыкает. И улыбается. А потом замирает и снова просто смотрит на Джима. Смотрит по-новому. И вместе с тем как будто бы так же, как прежде, теперь уже одну маленькую вечность назад. В прошлой жизни, в другой Вселенной, когда всё было иначе. Было правильным и целым, хоть и разрозненным, уничтожительным. Сейчас же всё по-другому. Абсолютно. Иначе. Брат изменился полностью и кардинально. Брат стал другим человеком, практически своей полной противоположностью. Во всяком случае, во всём, что касалось его, Джеймса. И это вселяло двоякие ощущения долгожданной взаимности и страха - вот он, весь здесь, предлагает себя, и в то же время кто же и каков он, этот новый Джим?

   Тебе не кажется.. Младший снова сводит к переносице брови и задумчиво опускает взгляд на ключицы, затем локти Джима и его колени. Что мы стали какими-то тошнотворно обычными? Нам как будто чего-то отчаянно не хватает. Зато просто играется какая-то банальная семейная драма, как у тысяч и тысяч... Мы стали заурядными. Утратили глубину и масштаб.

   Штопор, Джеймс.
   Я полагал, что это сделаешь ты.

   - Ты хочешь.. - он начинает и запинается, закрывая глаза и боясь даже представить подобное. Он говорит обрывочно, кусочками фраз, словно бы пытаясь заново вникнуть в их смысл. Словно бы вся эта мысль пугает его вместе, но не так страшна по отдельности. - Чтобы я. Прокрутил. Тебе. Штопором. Ладонь?

   Джеймс заканчивает и замолкает. Джеймс мотает головой то ли в знак отказа, то в знак того, что не понимает вообще - как это? Первая мысль поражает его своей силой и яркостью вспышки. Он не может сделать Джиму больно. Провести его через такую же боль, какую прошёл он сам. Он думает об этом и, словно бы вызванная этими мыслями из небытия, на краткий миг она возвращается. Единовременно. Вся. Обрушиваясь на него своей неподъёмной тяжестью и силой, отчаянием, паникой, безысходностью и пустотой. Он ведь крутил штопор, почти не чувствуя боли физической - он не помнил её в том потоке кроваво-красной пелены, что застилала его мысленный взор и не имела никакого отношения к морю крови, которым он залил тогда пол на кухне.

   Младший судорожно втягивает ноздрями воздух и впивается пальцами в джимово плечо. Так он удерживается от того, чтобы не провалиться и не потеряться - во всех смыслах - так он цепляется за текущую реальность. А потом слышит, как на повторе, у себя в голове собственные слова - Джим, мы ведь стали обычными. Самыми обычными. Повторяющимися. Обывателями. Перешли ту черту, что всегда отделяла нас и весь остальной унылый мир.

   Ведь переходящая в потребность привычка калечить друг друга, обязательно оставляя при этом следы, ощутимые и заметные, тоже всегда была их частью. Их искрящимся и переливающимся на солнце безумием. Их огнём, их источником жизни и энергии, их водородом. И сейчас они - словно две угасшие и умершие звезды, потому что топливо это иссякло.

   Раньше он бы не сомневался. Раньше бы он не спрашивал. Раньше он бы просто схватил штопор и ввернул его брату в чёртов глаз! Хотя, на самом деле, конечно же в руку - он просто не смог бы иначе. Их игра в абсолютную идентичность и заменяемость на фоне всей кричащей разности, в какой-то момент уже играла сама себя, а они сами были лишь пешками. Не Джеймс, так Джим с садистским выражением лица и леденящей душу улыбкой медленно и с удовольствием провернул бы закрученный металл в руке сам. С помпой. Показательно. Упиваясь каждым моментом и получая удовольствие от каждого поворота.

   Может, в этом было дело?
   В разнице эмоций и ощущений?
   В разнице опыта?

   Прежде это ощущение, эта игра, эти боль и зашкаливающий в льющейся крови адреналин были эмоциями для них положительными. О б щ и м и. Прежде каждая отметина наносилась одна за другой, максимально быстро восстанавливая симметрию. Они были парным холстом, заполняющимся с филигранной синхронностью. А сейчас Джеймс смотрит на свою стянутую испачканным кровотечением из носа бинтом ладонь и видит всё совершенно иначе. Он видит не повод быть похожими, а невозможную рассинхронизацию.

   Даже если он самолично прокрутит Джиму ладонь штопором, тот всё равно не поймёт. Ни зачем, ни почему, ни каково это. Он не уверен, что сможет передать хотя бы частичку этого ощущения. Чтобы этот огромный и почти наверняка уродливый шрам оставил не только след, но впечатление. Ощущение. Знание. Боль. Всепоглощающую и бесконечную. Заменяющую тебе кровь, крошащую кости, зарождающуюся глубоко внутри и прущую наружу, распирая рёбра.

   Джеймс чувствует, что его дыхание учащается. Чувствует подступающее головокружение и различает поблёскивающие на периферии зрения жучки-пятна. Он понимает, что злится. И злится до невероятия. И, пожалуй, здесь и сейчас он бы легко и без сомнения, с тем самым садистким наслаждением прошедших времён ввернул Джиму этот штопор в ладонь, не моргнув глазом.

   Может, так и должно быть? Может, именно это - правильно?
   
   Может, они просто физически не могут быть мурлыкающими любящими братьями со всей это отношенческой человеческой требухой? Теплом, сладкими словами, прикосновениями. Всеми этими деталями, дарящими что-то когда-то давно желанное, но несуществующее, что-то ускользающее, манящее, но отбирающее у них часть истинной сущности?

   "Оно может засиять по-новому", - говорит Джим и Джеймсу до судорог этого хочется. Хочется огня. Хочется фейерверков. Хочется чувствовать, чтобы оно было. Пусть даже так же холодно и болезненно, лишь бы не удушающая пустота. Возможно ли вообще это?

   Глаза снова начинает щипать, а Джим как раз протягивает к нему руку и цепляется пальцем за ворот футболки. Цепляется и тянет ткань вниз, заставляя Джеймса озадаченно сглотнуть и в который уже раз нахмуриться. Ловя ртом воздух он слушает эту странную реплику про самую главную деталь, далеко не сразу понимая в этом смятении и смешении эмоций, о чём именно идёт речь. И затем он ощущает прикосновение к коже, и его вымученный шрам в виде Лебедя снова дико зудит по всей длине, словно бы тот расправляет крылья, пробуждаясь ото сна.

   Накатывающая волнами злость сталкивается с этим ощущением, с интонациями и словами, с этим прикосновением, этим взглядом и этим "Джеймс". Сталкивается с шумом и искрами, сталкивается, смешивается и шипит, извергая едкий дым. Мориарти-младший захлёбывается во всём этом и резко поднимает здоровую руку, обхватывая ей протянутую к нему ладонь Джима и сплетая пальцы. И так же резко подаётся вперёд, цепляясь за шею брата второй, перебинтованной рукой, а затем целует. Немного грубо, несдержанно, почти впиваясь ему в губы на несколько мгновений практически так же, как однажды в жаркой спальне с белым безынтересным потолком и залитыми кровью простынями.

   И точно так же, как и тогда, он разрывает это поцелуй спустя пять упавших в его мозгу капель, пять выверенных отсчётов.

   Один. Да, они уже целовались с момента воссоединения.
   Два. Но в первый раз Джим фактически с этого начал в качестве шоковой терапии и оправдания. И Джеймс вообще не был до конца уверен, что это действительно произошло.
   Три. Во второй он был под уколом. Он помнил сероватый от туч свет и прохладу улицы. Помнил дождь и его мягкие капли. Помнил их траектории и тепло руки Джима в районе собственной ладони. Помнил звуки и прикосновение к щеке. Но не знал, что это значило и повторится ли подобное когда-нибудь снова.
   Четыре.
   Пять. И он отрывается, отстраняется, пытается восстановить уничтоженное дыхание и не отключиться. Он смотрит только вниз, только на губы. А потом уже по-другому касаясь их чуть подрагивающими пальцами покалеченной руки, всё же поднимает глаза и смотрит чуть испуганно.

   Нам с тобой всегда терять было нечего. Может быть, кроме друг друга.
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2fVnP.gif

And I thought I was yours
forever
Maybe I was mistaken
but I just cannot manage to make it through the day..

[/SGN][AVA]http://i.imgur.com/FNwSh7S.png[/AVA]

0

13

[audio]http://my-files.ru/Save/pogjwr/Megaclown - Outlander.mp3[/audio]
Megaclown - Outlander


Искра.
Достаточно всего одной искры для того, чтобы разгорелся пожар. Всего лишь одна искра - и неуправляемое пламя уже ничто и никто не сможет остановить.

Искра. Разряд. Толчок. Ослепляющая вспышка на солнце - что угодно, чтобы запустить процесс по новой. Ведь все когда-то начиналось с малого - так почему же у них не может все начаться сначала?
Чтобы так же ярко. Так же болезненно ослепляющее и разрушительно.
Только они вдвоем, против целого мира - не смотрящие друг на друга, но идущие рука об руку. Плечом к плечу.
Потому что так - правильно. Именно так и заведено в их общей вселенной, которая когда-то - кажется, что уже очень и очень давно - расцвела пионовыми зарослями. И если прикрыть глаза, то даже можно почувствовать, можно услышать этот самый запах, щекочущий ноздри своей обманчивой сладостью.

Красно-бордовые пионы - прямо как та кровь на белых простынях. Яркая, почти-неестественная, но тоже отчего-то удивительно правильная.

И лебедь на груди будто бы расправляет крылья, перехватывая воздух в районе солнечного сплетения. Становится все сложнее дышать - и Джим медленно вдыхает воздух через ноздри, чувствуя так, как будто в легких не хватает места для очередного глотка кислорода.
Именно так - и никак иначе. Больно, колко, раздирающе на части.
Потому что иначе они попросту не умеют. Потому что иначе это будут уже совсем не они. И та комната с белым безразличным потолком, кричащими окровавленными простынями и шрамами на груди - квинтэссенция всего их тандема длиной в жизнь.
И так будет всегда. Несмотря ни на что - сколько бы ни прошло времени и что бы ни случилось.

Даже при всем желании мы никогда не сможем стать обычными. Потому с нами изначально все пошло не так. С самого нашего рождения и до этого самого момента.

И когда Джеймс вдруг переспрашивает его, чеканя фразу на отдельные составляющие, Джим в очередной раз понимает, насколько же эта идея из ряда вон.
Из ряда вон для обычных людей. Для них - одна из основ их совместного существования. Неизменная составляющая их Вселенной, поделенной на два. Джим фыркает себе под нос, осознавая, насколько все это странно и нездорово, а потом хмурится, когда младший вдруг отрицательно мотает головой.
И у Мориарти-старшего вдруг возникает инстинктивное и закономерное желание просто встать и пойти на кухню за этим гребаным штопором - и вкрутить его самому себе в ладонь. Исключительно из чувства противоречия, от которого уже зудит где-то в районе затылка. Чувства застарелого и почти позабытого, от которого бегут мурашки вдоль позвоночника.

Но мысль о том, что это должен сделать именно Джеймс уже давно засела в его голове. Засела настолько, что отпечаталась на внутренней стороне черепа следами раскаленного железа.

Мы не стали обычными. Мы просто в какой-то момент потеряли себя - и друг друга. Оставили на задворках то, чем - кем - мы были, забросили на самую дальнюю полку, развеяли по воздуху звуковой волной от выстрела, покромсали на кусочки и лоскуты.
Но от этого не избавиться.
Это - то, что мы есть.
Кто мы есть.
И всегда будем. Но только если вместе.


И в какой-то момент Джим чувствует.
Нечто, притаившееся и мелькнувшее яркой вспышкой где-то на самой периферии.

Искра. Живительный высоковольтный разряд тока, который перетряхивает всю их вселенную с головы до ног и обратно.
Это ощущение такое же, какое было тогда - в почти позабытом прошлом. Только сейчас - в покореженном настоящем - все ощущается куда более обостренно.
Колко. Царапающе. Почти-болезненно.

И когда Джиму кажется, что, возможно, всполох от этой искры ему просто привиделся, Джеймс хватает его ладонь, сплетая пальцы, и притягивает его ближе.

Он не считает секунды, но все равно чувствует где-то внутри, как в эти пять мгновений поцелуя умудряется вместиться полвечности.
Но все ощущения безжалостно меркнут - потому что Джеймс. И Джим едва успевает сделать короткий вдох перед тем, как их губы соприкасаются в поцелуе. В поцелуе колком и остром - еще немного, и было бы почти больно. Он чувствует, что балансирует на бесконечно тонкой грани - шаг влево, шаг вправо, и уже невозможно будет спастись.
Но Джим балансирует не один.

Солнечное сплетение разрывается искорками разгорающегося фейерверка - и когда они отстраняются друг от друга, Джим все еще ощущает его яркие и почти-болезненные отголоски, попутно тщетно пытаясь отдышаться.
И он может с уверенностью сказать, что это ощущение одно из самых лучших, какое только можно себе вообразить.

Джим хочет его продлить. Сделать еще ярче, не дать этому вновь разгоревшемуся всполоху бесследно затухнуть.
И потому ведет ладонь с затылка Джеймса чуть ниже, не спуская глаз со взгляда брата и сохраняя зрительный контакт – так, чтобы ладонь обхватила шею, а большой палец касался артерии, заполошно бьющейся под кожей. Подавшись вперед, Джим прижимается лбом ко лбу близнеца, прикрывая глаза и поглаживая пальцем нитку пульса.
А затем слегка сжимает пальцы - совсем немного, но так, чтобы было ощутимо.

Можешь мне тысячу раз не верить, Джим-бо. Но черта с два ты от меня отделаешься теперь.

- А про штопор я вполне серьезно, вообще-то, - произносит Мориарти-старший уже вслух, вполголоса. А потом, чуть отстранившись, чтобы вновь взглянуть Джеймсу в глаза, добавляет уже совсем тихо: - Ты же хочешь этого. Разве нет?

[NIC]JIM MORIARTY[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/bVMGZmd.png[/AVA]
[SGN]

I'm not sure if I should show you what I've found
Has it gone for good?
Or is it coming back around?
Isn't it hard to make up your mind?

When you're losing and your fuse is fireside

http://i.imgur.com/EZfCZhN.gif

[/SGN]

+1

14


@5:34 - Synergia Corpo feat. Noxdream Voice [Jupiter] (Audio Teq & Dan K Remix)


.
   Он всё ещё зол.

   Всё ещё ощущает почти позабытые и столь новые теперь живительные нотки гнева, растекающиеся теперь по его венам с лёгким покалыванием. Словно в его кровеносной системе бежит вовсе не кровь, а поток электричества - маленькие молнии. И быть злым приятно. Сейчас приятно. Это почти то же самое, что быть живым - Джеймс Мориарти никогда не знал других дающих почувствовать жизнь эмоций, кроме жажды крови (и лучше брата), гнева и ненависти. А потому они и только они, пожалуй, способны оживить его снова.

   Джим опускает руку по его шее и скользит пальцами по артерии, чуть надавливая, обнимая трахею. Да, это оно. Оно самое.

   Младший резко втягивает ртом воздух и закатывает глаза - под ладонью Джима дышать тяжелее, но во сто крат приятнее, привычнее, ведь он учился делать это с самого детства. Он громко и почти болезненно сглатывает, а когда открывает глаза снова, те почти чёрные - зрачок в них расползается медленно и практически заметно, заполняя собой разве что не весь глаз. Но это уже другая его часть. Другое безумие. Терпкое и липкое. С металлическим привкусом, отдающим кислинкой на кончике языка. Не чёрное, но цвета артериальной крови. С резким запахом, ударяющим прямо в нос. Оно не ломает его реальность, не раскалывает на тысячу кусков, оно несёт с собой чёткий фокус в середине и доходящую до слепоты размытость по краям. Оно несёт потерю глубины резкости при многократном увеличении рецепторов восприятия. Оно - это абсолютная фиксация на Джиме.

   Если вдруг сейчас, пусть внезапно, пусть с многолетним опозданием, но даже в таком виде полупрозрачного измождённого призрака самого себя он стал интересен брату, может и правда ему удастся вернуться из этого царства Забытия? А что.. что, если он и нужен ему таким вот призраком? Со всеми вышедшими наружу и ставшими гипертрофированно очевидными изъянами и отличиями, что были видны его идеальному незамутнённому взгляду и раньше? Но к чему же тогда весь этот бред про штопор?

   После такого перерыва, после подобного уничтожения, когда всё, что было тобой, несколько лет пролежало в гниющих и растаскиваемых ветром на крошки и пыль руинах, сложно в один момент вернуться к прежним привычкам. Прежним устоям. Прежнему смыслу. Прежнему режиму существования.

   Когда-то не просто естественный и автоматический - в примитивном человеческом языке слова-то такого нет! - сейчас этот процесс сбоит, искрит и периодически отключается. Джеймс слишком привык к половинчатости. Привык к непохожести ни на кого больше в этой проклятой безжизненной вселенной. Привык не стараться, не считывать, не поддерживать. Он забыл, как это - синхронизироваться. Что такое симметрия, как её поддерживать и зачем.

   Джим упирается в его лоб своим и на какие-то мгновения становится ещё и ещё ближе. Одурманенный своим химическим коктейлем, Джеймс почти целует его снова - но на самом деле только чуть тянется вперёд, легко касаясь его губ своими.

   Ты ведь помнишь, что всегда так говорил? - он прикрывает чёрные глаза и чуть ведёт голову вправо, как какая-нибудь змея. - А потом пропал. Забыл. Бросил. Отделался сам.

   - Расскажи. Каково это? - резко и громко. Громче и резче, чем нужно и, возможно, стоило, вдруг спрашивает младший, полностью открывая глаза. В них всё ещё плещется дикими необузданными волнами бордово-чёрное безумие, но теперь они не кажутся мутными. Безумный Мориарти с пугающе ясными и чистыми глазами цвета разверзшейся под вашими ногами бездны - вот, чего вам следовало бы бояться, а не его обычных игр. - Каково это, быть уникальным? Единственным? - Джеймс смотрит на близнеца снизу вверх, слегка склонив голову вниз и в сторону, словно разглядывает и улавливает все возможные и невозможные мимические изменения. Впитывает реакции. - Не по стечению обстоятельств, швырнувших тебя в кофемолку. По своему выбору?

   Их руки с переплетёнными пальцами всё ещё лежат у него на коленях, ладонь Джима по-прежнему обвивает его шею, недостаточно, но вполне ощутимо перекрывая кислород. Но всё это в данный момент времени не имеет вообще никакого значения - он просто должен знать. Обязан утолить это зудящее чувство информационного голода. Осознать и по возможности разделить этот опыт прежде, чем он позволит Джиму ощутить и познать свою боль. Пусть только лишь физическую, пусть. Он с радостью всё опишет и расскажет, лично, держа брата за руку, проведёт закоулками собственного сознания и реками боли. Заставит его окунуться с головой в ту пустоту, по которой он почти три года бродил бесплотным, лишённым смысла, направления и опоры призраком, изредка запинающимся о Морана.

   - Ты же хочешь этого. Разве нет?

   - Хочу ли? - переспрашивает он, бегло оглядывая Джима и снова подаваясь вперёд. - Я хочу, чтобы тебе было не всё равно, - почти шепчет Джеймс ему на ухо, слегка касаясь нижней губой мочки. Потом забираясь пальцами покалеченной руки в его волосы на затылке, сжимая и слегка оттягивая их. - Хочу, чтобы тебе было больно, - каждая следующая фраза звучит медленно и с нажимом. Мягким, чуть сладковатым голосом, словно это звучат совсем другие, более подходящие для происходящего вещи - сам он склоняется к шее брата, позволяя этим эфемерным словам оседать у того на коже. Чтобы ты искупил слезами и кровью каждый грёбаный день этого беспросветного отчаяния и выворачивающего наизнанку воя пустоты. Младший тянет брата за короткие волосы в сторону и жадно впивается ему в открывшуюся шею, проводит по ней языком, выпускает зубы и в конце концов оставляет весьма характерную и яркую метку. Вот прямо здесь, - теперь Джеймс грубо тыкает Джиму худым и острым пальцем в грудь чуть повыше солнечного сплетения, примерно туда, где их Лебедь обретает подобие центра, - выдранный с мясом клок. Хочешь штопор? - неожиданно говорит он вслух и выпрямляется, сверкает обжигающими язычками пламенного праведного гнева на глубине обсидиановых глаз и легко, в одно движение распутывает их пальцы. - Будет тебе штопор, конченый ты ублюдок. Сиди здесь.
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2fVnP.gif

And I thought I was yours
forever
Maybe I was mistaken
but I just cannot manage to make it through the day..

[/SGN][AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA]

+1

15

Взрыв неминуем.
Джим чувствует, как воздух вокруг них начинает вибрировать - тот словно бы становится более вязким и густым. И вот уже самому Мориарти-старшему становится труднее дышать, хотя его горло никто сейчас не стискивает пальцами.
Однако одного взгляда Джеймса оказывается достаточно, чтобы на несколько бесконечно долгих секунд напрочь забыть, как дышать.

Взрыв неизбежен.
Но Джим ждет этот момент с нетерпеливым предвкушением, чувствуя, что еще немного - и кончики пальцев начнут подрагивать.
Это не страх. Это - давно позабытое ощущение, которое, тем не менее, невозможно ни с чем спутать. И пусть оно сейчас лишь отдается отголоском вибрации где-то в районе солнечного сплетения, но Джим уверен - оно рванет так, что искры будут видны из самого космоса.

Потому что сейчас у него под пальцами не просто заполошно бьющийся пульс.
У него под пальцами - бомба замедленного действия со сбившимся таймером. И неизвестно, когда именно она рванет на части, сметая все на своем пути.
Но это чувство неизвестности не пугает.
Оно интригует. Впрыскивает по венам дополнительную дозу адреналина, перехватывая дыхание, которого сейчас и так катастрофически не хватает. И Джим сам прикрывает на мгновение глаза, чувствуя прикосновение губ Джеймса на своих собственных губах - недо-поцелуй, смазанный и мимолетный, но от него по коже будто бы пробегают разряды тока.

И когда Джим чуть отстраняется, то тут же практически увязает в черноте глаз напротив.
Увязает - и замирает, загипнотизированный. Так обычно смотрят на автокатастрофу или приближающееся цунами. Смотрят с осознанием где-то глубоко внутри себя - ты уже ничего не можешь изменить. И потому только и остается, что просто молча наблюдать - с каким-то трепетом и почти суеверным страхом.
Но Джим не боится.
Он вдруг понимает, что невероятно соскучился по этому, сам того до конца не осознавая.

Отсчет пошел.

Язык бегло скользит по пересохшим губам, и Джим делает короткий поверхностный вдох, когда Джеймс вдруг начинает говорить. И голос его похож на карканье ворона - такое же резкое и чуть глуховатое, скрашенное эхом, резонирующим от кафельных стен ванной комнаты.
Мориарти-старший смотрит на брата так же неотрывно-внимательно, не мигая - и Джиму кажется, что это безумие цвета темного шоколада с кровью выплеснется наружу, затапливая эту ванную, затапливая квартиру, а вместе с ней и весь чертов Лондон.

Каково это, быть уникальным?

И Джим вновь облизывает пересохшие губы, бездумно и уже как-то машинально оглаживая большим пальцем нитку артерии под кожей. Он всегда считал этот жест чем-то глубоко интимным - даже [особенно] в те моменты, когда сжимал свои пальцы на шее брата настолько сильно, что, казалось, еще совсем немного и назад пути уже не будет. Даже когда ничего такого, вроде бы, не подразумевал - но они всегда оба знали, что на самом деле скрывается под этим. Что на самом деле означают пальцы, плотно сжимающие горло.

Честно?
Сначала был короткий период эйфории. А потом все просто начало рассыпаться, когда стало понятно, что единственным и уникальным мне никогда не стать. Потому что я был одной из частей этого самого уникального и единственного.
Я ненавидел себя. Ненавидел тебя. Себя - сильнее. Ненавидел за то, что даже при всем своем желании никогда не смогу стать цельным. Потому что я изначально подразумевался как часть целого. Мы были этим целым.
А потом мне просто стало никак. Ходячий половинчатый призрак. Блеклая тень.


Джим вдруг пропускает момент, когда Джеймс приближается настолько, что он даже может ощутить его дыхание на своей коже. Мориарти-старший машинально ведет головой навстречу голосу брата - тот шероховато проходится по коже, заставляя мурашки раз за разом пробегаться вдоль позвоночника.
Он догадывается, что Джеймс собирается сделать, еще за пару секунд до - но все равно прикусывает щеку изнутри, когда близнец вцепляется пальцами в его волосы на затылке, оттягивая их и заставляя сильнее открыть шею.
А затем чувствует укус. Болезненный. Именно такой, какой нужно, черттебяподериДжимбо.

Рефлекторно он слегка морщится, но на самом деле чувствует такой прилив адреналина, что дыхание скручивается спиралью где-то между ребрами.
Это - именно то, что было нужно. Что было необходимо и чего так недоставало. Он будто бы в считанные секунды заражается этой злостью, что сейчас просто искрит во все стороны, излучаемая братом
И Джим рвано выдыхает, открывая глаза и невидящим взглядом всматриваясь куда-то позади Джеймса.

А тот вдруг резко отстраняется, пересекаясь с Джимом взглядами, а потом вновь почти каркает, отпуская руку и выпутываясь из хватки, чтобы подняться на ноги.
Джим не может сдержаться - и в ответ на последнюю фразу Джеймса он смеется в голос, смеется хрипловато и так же каркающе.

А отсчет все продолжается - только сам Джим так и не знает, с какой именно секунды он начался и на какой именно закончится.
Он делает глубокий вдох и, уцепившись пальцами за борт ванны, встает на ноги. Получается слишком резко - и перед глазами еще с пару секунд кружатся разноцветные мушки, которые Джим игнорирует, выкручивая на полную холодный кран в раковине и брызгая ледяной водой себе в лицо. На мгновение ему кажется, что вода попросту начнет с шипением испариться с поверхности его кожи.

Несколько секунд он стоит, уперевшись руками в края раковины и опустив голову вниз, сведя лопатки. Джим медленно тянется к вентилю закрывая воду, а затем так же медленно поднимает голову, всматриваясь в свое отражение.
Сфокусироваться получается не сразу. Но первое, что он видит - провалы расширившихся зрачков, почти полностью заполнивших радужку. Мориарти-старший слизывает воду с губ, мучительно долго вглядываясь в свое отражение, пока не замечает движение в зеркале позади себя.

Джимбо.

Джим выпрямляется, поводя головой из стороны в сторону - хруст позвонков неприятно отдается в ушах - а затем разворачивается, глядя на брата, замершего в дверном проеме.
Поцелуй-укус, оставленный братом, вдруг дает о себе знать, взрываясь секундной болевой пульсацией, будто бы почувствовав присутствие Джеймса. Джим медленно приближается к брату, глядя на того немигающим взглядом и попутно думая, отдать ли должок в виде идентичного укуса сейчас или оставить на потом.

А потом все же решает повременить с этим. Сейчас им будет, чем заняться.

- Здесь? - чуть вздернув брови, коротко спрашивает Джим, чувствуя, как снова и снова тонет в этой непроглядной бездне на глубине зрачков Джеймса.
Левую ладонь вдруг прорезает искра фантомной боли - но он уже знает, что этот отголосок не будет идти ни в какое сравнение с тем, что ему сейчас предстоит.

Черт возьми, мы с тобой конченые больные извращенцы, ты ведь знаешь это?
Я весь твой, Джим-бо. Во всех существующих смыслах.

Покажи свою боль.

[NIC]JIM MORIARTY[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/bVMGZmd.png[/AVA]
[SGN]

I'm not sure if I should show you what I've found
Has it gone for good?
Or is it coming back around?
Isn't it hard to make up your mind?

When you're losing and your fuse is fireside

http://i.imgur.com/EZfCZhN.gif

[/SGN]

0

16

это жутко пошло и неоригинально, но и сюда дико-предико подходит всё тот же Юпитер из поста выше.. что-то лучше я, увы, так и не подобрал...


.

   Путь до кухни занимает время. Какое-то.

   Ему достаточно было уже просто резко встать после всего произошедшего, чтобы в полной мере ощутить сковывающее движения и нарушающее координацию головокружение. И даже вся концентрированная целеустремлённость мира ему не сильно помогает сейчас справиться с собственными заплетающимися ногами. И всё же Джеймс Мориарти берёт себя в руки, сжимает здоровую в кулак и идёт вперёд.

   Расстилающийся перед ним коридор вытягивается и удлиняется, как в каком-нибудь пошлом триллере в самый ответственный момент. В глазах всё ещё мутно на периферии и никакой чёткости и прояснения не намечается - она вся осталась там, в ванной, на полу. Поэтому он медленно переступает босыми ногами, цепляясь обеими руками за стены и однажды даже зацепив плечом косяк.

   На кухне темно и пусто, а ещё как-то резко заброшено и холодно, несмотря на то, что каких-то десять-пятнадцать минут назад брат готовил на ней что-то. Сейчас Джеймс не улавливает даже запаха, не различает характерных следов ни на плите, ни на столе, ни ещё где-либо. Просто его реальность сейчас немного смещена в другие плоскости, сейчас важна совершенно другая деталь. Младший бывал здесь с момента своего появления в квартире, но ровным счётом не помнит про это нихрена. И всё же он абсолютно точно знает, что найдёт его здесь. И найдёт именно такой, какой нужен - точь-в-точь такой же, что ввернул в руку себе. Обычный, самый стандартный из возможных, ничем не выделяющийся штопор - характерная деревянная рукоять и небольшой, но крайне острый винтовой стержень блестящего металла. Он даже знает, где именно его найти.

   Они с Джимом слишком похожи. Что бы тот ни думал себе, как бы не отрекался и куда бы ни пытался сбежать от Джеймса, подчёркивая, кичась и увеличивая с каждым разом между ними пропасть, у них один разум на двоих. И в одинаковых ситуациях они мыслят идентично - в этом было когда-то их преимущество, в этом был весь фокус, в этом был весь смысл.

   Добравшись до кухни, младший проводит рукой по холодильнику, притормаживает возле него и зачем-то упирается в покрытую сверху буквами-магнитиками дверцу лбом. Закрывает глаза и делает пару вдохов - остановить вращающуюся вселенную и собраться с расползающимися в сторону мыслями, прежде чем открыть нужный ему ящик. Дверца кажется ему невыносимо холодной, наверное, у него уже жар.

   - Когда ты всё это закончишь, пожалуйста, шеф, заряди свой чёртов телефон, - звучит за его спиной мягкий знакомый голос, совершенно не резкий, не пугающий и не вызывающий внезапного приступа паники даже в этой вращающейся горячечной настороженной тишине.

   Джеймс открывает глаза и поворачивает голову, всё ещё упираясь лбом в холодильник. Нет смысла кричать и подпрыгивать, нет смысла размахивать руками, требовать объяснений, угрожать или требовать убираться. Это лишь одна из особенностей его бытия - при всём своём глубинном и бесконечном одиночестве Джеймс Мориарти редко, когда полноценно бывает один. Всегда есть эти...

   - Моран? - он чуть хмурится и всё же отнимает ладони от поверхности дверцы и полностью оборачивается к своему гостю.

   С несколько секунд он смотрит на небритое, но слегка улыбающееся лицо своего сидящего за столом снайпера, а потом, видимо, что-то отражается на его собственном, потому что Себастиан Моран быстро встаёт со стула и делает шаг ближе к Мориарти.

   - Со мной всё в порядке, я не та галлюцинация, - улыбается этот пронырливый чёрт, и Джеймс ощущает неожиданное, чуждое ему до того и совершенно удивительное облегчение. - Просто ты уже знаешь меня слишком хорошо, чтобы догадаться о том, что происходит. А твоё живое и предприимчивое воображение подаёт тебе соответствующие сигналы весьма своеобразным способом.

   Ещё с минуту или около того они стоят на погруженной во тьму кухне молча, глядя друг на друга в глухой и тяжёлой, словно ярко-красные бархатные портьеры в театре, тишине. Джеймс и его галлюцинация. А потом Мориарти чуть улыбается уголком рта - до него медленно, через всю эту пелену, через мысли о Джиме и черноту в глазах доходит, что он скучал.

   - Я три дня пытаюсь до тебя дозвониться, - вновь говорит эфемерная версия отставного полковника. - Разумеется, я рад, что тебе есть, чем заняться, шеф. Но, если ты завтра не объявишься, я нагряну к вам сам, даже если мне придётся вынести эту чёртову дверь, - и это звучит так буднично и спокойно, что совершенно не воспринимается как угроза, но Мориарти-младший уверен, даже на самом деле не разговаривая сейчас с Мораном, что именно так оно и будет. На что Себастиан ему вдруг хищно и довольно улыбается в ответ. - Второй верхний ящик слева. И не вздумай его жалеть.

   На обратном пути его бьёт мелкая дрожь из смеси гнева и удовольствия, желания, жажды крови и предвкушения. Время замирает, а пространство вокруг густеет и неторопливо течёт, как патока. Двигаться через неё на ватных ногах неудобно, дышать ей - тем более. И всё вместе оно кажется жутким, неправдоподобным, нереальным, как та, развеявшаяся по взмаху его руки проекция Морана из собственной головы.

   Воображаемые друзья и жуткие гости из прошлого, настоящего, будущего всегда были его спутниками. На протяжении уже очень и очень многих лет Джеймс испытывал эту двойственность окружающей реальности - своей, чужой и объективной. Впрочем, в том, что вообще из себя представляет и как определяется последняя, он не вполне хорошо понимал. Вполне возможно, что он и не имел с ней никогда дела. А за последние годы ситуация только ухудшилась. Шерлок шептал ему на ухо всякие гадости и чуть не вынудил задушить собственного телохранителя, Джим разгуливал по его дому с огромной чёрновато-белёсой дырой в голове.

   Вспомнив этот момент, он резко останавливается в коридоре, ухватившись за шершавую от дурацких невыразительных обоев стену. И снова это проклятое сомнение, снова перед глазами всё плывёт и подёргивается помехами, как на старой размагнитившейся плёнке, как в тех идиотских роликах про сэра Хвастуна. Приглушённые до того наверняка возросшим давлением и разлившейся вокруг патокой звуки вдруг становятся яркими и чёткими, ударяя по ушам. И он слышит всё. Громко и разом. Слышит, как шебуршатся тараканы за стенкой, как у соседей работает телевизор, как ругают ребёнка четырьмя этажами ниже, как топает своими огромными мохнатыми лапищами прямо над его головой чёрный кот, как на улице живёт город, слышит даже, как оседает на пол пыль. А ещё шум воды в ванной. Там должен, просто обязан кто-то быть.

   С трудом дойдя до светящегося слепящим светом проёма, он смотрит на чуть сгорбившуюся спину стоящего там темноволосого человека. Потом переводит взгляд чуть выше и за него - в зеркало - и ловит отражение взгляда бездонных, заплывших знакомой, почти родной чернотой глаз.

   Джим оборачивается.
   Разминает шею и хрустит позвонками так привычно, так знакомо, как делал это десятки, сотни, тысячи раз. Всегда. Джеймс чувствует, как фокус его вселенной снова сужается, отсекая, выбрасывая, уничтожая всё остальное вокруг. Тяжело сглатывает и приоткрывает рот, потому что становится невыносимо тяжело дышать, когда Джим медленно подходит ближе. Ещё немного и патока вокруг них загустеет, а потом от жара обратится карамелью, заключая их двоих в вечные оковы, как нерасторопного паука в янтарь.

   Джеймс стоит в дверном проёме, на самой грани беспроглядной всепоглощающей, такой же, как всегда кружилась и извивалась у него внутри, Тьмы и обжигающе ледяного, безжалостного, выхватывающего и подчёркивающего все возможные и невозможные изъяны, как всё поведение Джима, Света. Он - вечный ин, хорошо это или плохо, но ничто и никогда это уже не изменит. А его брат - его неизменный ян, как бы эта сволочь сломать это ни пыталась. Спутанные характеристики их температур - тёмное, прожорливое и уничтожительное пламя Джеймса и слепящий, беспощадный и смертельный холод Джима - как те самые точки взаимосвязи, привязки, зависимости. Один не может без другого, потому что этот самый другой несёт в себе недостающие части, потерянные, спутанные, перемешанные свойства.

   Он стоит, чуть опустив голову, расставив для большей опоры и устойчивости ноги, до побелевших костяшек сжимая в правой, здоровой ладони источник их будущей симметрии. Джим подходит медленно, так же медленно приподнимает голову Джеймс. Но всё равно смотрит настороженно, осуждающе, дико. Всему виной Хаос эмоций и воспоминаний, вертящийся сейчас на бешеных скоростях внутри.

   Он всегда ненавидел Джима.
   Всегда к нему тяготел.
   Всегда хотел быть на него похожим.
   Всегда презирал.
   Всегда считал его слабым.
   Всегда в нём нуждался.
   Всегда, каждую секунду своего существования знал, как от него избавиться.
   Всегда его хотел.

   До молний на коже. До пятен в глазах и потерянного воздуха. До дрожи в пальцах и головокружения. И этого же ощущения, этого же чувства, этого же жара и невозможного притяжения он жаждал взамен.

   - Здесь? - вздёргивает брови эта змея напротив, но Джеймс уже не может ответить, он даже не воспринимает толком вопрос.

   А где бы тебе хотелось?..

   - Я рассчитывал на это, - всё же как-то хрипло и неестественно тихо умудряется выдавить он, судорожно прокручивая во вспотевшей руке штопор несколько раз.

   Покажи свою боль.

   Прозвучавшие в голове, эти слова действуют не просто как щёлкнувший тумблер, но как выбитые предохранители, как взорвавшаяся лампочка, монстр, выпущенный на волю, сорвавшийся с цепей. Три слова, как упавшая маленькая снежинка, оказавшаяся последней каплей, и спустившая лавину с самой высоты гор. Начинающийся с малого, бегущий по склонам снег обрастает всё новыми и новыми массами, в конце концов обращаясь в одно из самых страшных проявлений стихии. Он мчится огромной волной, снося и ломая на своём пути всё, и ничто не способно из-под него спастись, ничто его не остановит.

   Джеймс вспоминает их недавнюю встречу в Бартсе. Вспоминает, как первое, что ему захотелось тогда сделать с братом, это расковырять ему шариковой ручкой глаз. И рука со штопором резко дёргается несколько раз, вырисовывая живописную картину криков и боли, его самого, кровожадно вворачивающего Джиму в голову штопор, и брызг стекловидного тела. Младший закатывает глаза, пытаясь сдержать и прогнать, выбросить это из своей головы, из своих мыслей, из воображения. Руки уже заметно дрожат, а дыхание сбивается.

   Он делает шаг к Джиму, приобнимая левой рукой, забираясь её пальцами снова в волосы, вцепляясь в них, сжимая, оттягивая, и снова целует, впиваясь в губы порывисто, жадно и остро, требовательно.
   Запах пионов ударяет в ноздри, резкий, сладкий, дурманящий и удушливый. Словно бы все те руины и пепелище, которые окружали его предыдущие горы разом покрылось безграничным садом, распустило свои гигантские мясистые бутоны и зацвело. Но брат так легко не отделается.

   Брат ему должен.
   Так много всего.
   За все эти проклятые годы.
   
   Он ему должен.

   Торчит по самые уши.
   И никогда, никогда не расплатится.
   Но Джеймс его заставит. Заставит хотя бы начать.

   Рука со штопором тоже оживает и поднимается, медленно, будто нерешительно, останавливается возле самого джимова лица. Младший чуть ослабляет хватку и поцелуй, едва-едва отстраняется, всё ещё позволяя их губам соприкасаться, и смотрит только на них, до зубного скрежета нежно проводя Джиму по щеке холодным острым кончиком стержня.
   Угроза. Ласка. Предостережение. Обещание.

   Сейчас, Джим, я. Могу. В с ё.

   - Are you certain.. that you can handle my pain, - почти шепчет Джеймс прямо ему в губы, чувственно и жутковато выделяя особо важные слова, - dear brother?

   Пока он говорит, не давая при этом близнецу отреагировать или опомниться, младший выпускает из пальцев волосы. Скользит рукой по шее, плечу и ниже, ниже. А потом вцепляется в его левое запястье, через собственную воющую боль и дискомфорт обвивая руку Джима, словно виноградной лозой или наручником, и резко, неожиданно, без предупреждения и возможности подготовиться, всаживает штопор ему прямо в ладонь.

   Человеческая кожа не так проста, как может показаться. Это естественная, природная оболочка нашего организма, призванная защитить его от окружающей среды. Она не позволяет ничему лишнему, враждебному, способному причинить нам вред, проникнуть в святая святых - внутрь. Большую часть времени наше собственное тело и наша кожа, как часть его, кажутся нам невообразимо, преступно хрупкими. И Мориарти, как никто другой, убедившийся в этом бесчисленное число раз на собственном опыте, поведает вам, что так и есть.

   Мы с вами получаем повреждения этой кожи ежедневно, а то и по десять раз на дню - неудачно порезанный хлеб, слишком резкий взмах руки, неприлично острый ноготь, торчащий отчего-то из дверного косяка гвоздь, да и банальная бумажка, чей край ты пальцем неудачно задел, оставляют на ней неглубокие, но жутко болезненные и раздражающие надрывы. А вы попробуйте сами проткнуть себе вдруг кожу да хотя бы швейной иглой. Эта дрянь вдруг внезапно становится упругой и эластичной, покрывается кровоподтёками и болит так, что от этой идеи моментально отказываешься в пользу чего-то более адекватного. Вы когда-нибудь пытались сделать кому-то укол?

   Повредить кожный покров случайно может каждый. Проткнуть кожу по особому желанию уже совсем не так легко. На это требуется смелость, целеустремлённость, для этого у вас не должна дрогнуть рука. У Джеймса Мориарти она не дрогнула. Ни в тот далёкий теперь раз, когда он ввернул штопор в свою ладонь в порыве желания заткнуть воющую внутри бездну, избавиться от всех демонов, под которыми он почти оказался погребённым, остановить этот кошмар. Ни сегодня, ни сейчас, когда его вернувшийся Джим просит показать ему эту боль.

   Ты даже не представляешь... - он неторопливо, словно от удовольствия, задирает голову и закрывает глаза, выпуская наружу всё.

   Медленно-медленно проворачивая стержень и в каждый оборот вкладывая всё пережитое и испытанное. Вкладывая на столько, что вся комната вокруг них преображается - стены чернеют и вместо бело-серого кафеля покрываются кроваво-ржавыми хлопьями полусгнивших обоев. По ним, расползаясь откуда-то из-за спины Джеймса проходит полосой волна изменения реальности, словно бы сжигающая чистоту и оставляющая на месте себя разруху, опустошение и ад.

   Джим всегда был слабее.
   Джим был умнее, сосредоточеннее, собраннее, здоровее - да. Адекватнее. Но вместе с тем, в сравнении с тем, что вихрилось в сознании Джеймса даже просто с закрытыми глазами, в сравнении с его восприятием и отображением реальности.. Он всегда был слаб. Уверен, что сможешь? Уверен, что выдержишь, братец? Хочешь увидеть? Тогда получай.

   Уж если они снова слышат друг друга в головах, минуя обычные слова и голосовые связки, то и мысленный набор чувств, ощущений и образов его близнец должен воспринять. А оптом пусть пеняет на себя.

[SGN]

http://s6.uploads.ru/u9Y5b.gif

And if I catch it coming back my way
I'm gonna serve it to you
And that ain't what you want to hear
But that's what I'll do
And the feeling coming from my bones
Says...

[/SGN]
[AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA]

+1

17

в звучании этого трека есть что-то от JJ, как мне кажется.. ну и да, это Ури.



Этот поцелуй выбивает не только воздух из легких, но и все мысли из головы - а, точнее, тот ничтожный их остаток. Становится невыносимо душно - а по спине снова и снова пробегают колкие стайки мурашек.
Своеобразная прелюдия перед тем, что случится совсем скоро.
Отголоски фантомной боли в центре левой ладони зудя и не дают покоя - и Джим сжимает ладонь в кулак, зажмуриваясь и отвечая на поцелуй с не меньшей остротой и несдержанностью.

Он чувствует, как с каждой секундой уровень напряжения подбирается к опасной отметке «критично». Воздух становится вязким и тяжелым - настолько, что с каждым рваным вздохом его приходится чуть ли не с силой проталкивать в легкие.
Он чувствует, как внутри все сжимается - но вовсе не от страха, а от болезненного предвкушения. Почти нетерпеливого и острого - или же это по венам впрыскивается очередная доза жгучего адреналина?

И мимолетно он улавливает тонкий, но в то же время невыносимо яркий аромат пионов.
Прямо как тогда.

Возможно, он и правда мазохист. Они оба.
Готовые бесконечно калечить себя и друг друга, подгоняя под единую норму. И Джим вдруг понимает, насколько же соскучился по этому, находясь в трехгодичном безрезультатном и тщетном побеге от себя. И теперь он понимает, что готов со скрупулезностью ювелира воссоздавать каждую черточку, только бы лишь в конечном итоге оба полотна были идентичными.
Навязчивая мысль. Назойливая идея-фикс, зудящая в ямочке на затылке.

Когда Джеймс вдруг разрывает поцелуй, Джим как-то резко и судорожно выдыхает в губы брата. А потом и вовсе задерживает дыхание, почувствовав возле своей щеки леденящий холод металла.
И в этот момент вся вселенная сужается до размеров этой крохотной ванной, оставляя весь окружающий мир где-то на задворках созвездий.
Все в точности, как тогда.

Наверное, в этом и состоит их доверие. А, точнее, одна из его извращенных форм.
Потому что, несмотря на всю ту ненависть, что перманентно разрывалась между ними высоковольтными разрядами, они все равно доверяли друг другу.
Джеймс всегда знал, что Джим никогда не сожмет пальцы на его шее достаточно сильно, чтобы на самом деле раз и навсегда лишить доступа к кислороду. А сам Джим, в свою очередь, подсознательно знал, что к стрихнину в яблоке братец всегда предложит активированного угля.
Доверие на каком-то своем, особенном уровне.
Доверие, которое однажды развеялось порохом по ветру.
Доверие, которое Джим самолично разодрал в клочки фейковым выстрелом.

А теперь пришло время это доверие восстановить. Пусть и таким нетривиальным способом.
Но у братьев Мориарти никогда и ничего не бывает просто так.

Штопор в ладони - новая точка отсчета. Перезагрука, которая нужна им обоим. И пусть на первый взгляд они все те же, что и были, но у каждого из них за эти три года появились свои шероховатости и трещины.

Джеймс шепчет ему в самые губы, и Джим отчего-то чувствует - вот, сейчас. Еще немного, всего лишь самую малость.
Но все равно на опасную долю секунды теряется в этом полушепоте, который на вкус как самая настоящая патока с легкой кислинкой на самом кончике языка. И Мориарти-старшему кажется, что он начинает все сильнее терять голову - хотя, казалось бы, куда еще?
Голос Джеймса звучит обманчиво-спокойно и сладко - он как анестезия, которой все равно будет недостаточно. Потому что Джим знает - чувствует - брат ни за что не станет его жалеть. И пусть  голос Джеймса звучит сейчас мягче бархата, но его рука не дрогнет, когда он вкрутит штопор в ладонь Джима.

А потом все резко прекращается - и на несколько бесконечно долгих мгновений наступает тишина. Звенящая и колкая, пронзающая насквозь.

А затем - взрыв.

От неожиданности Джим даже и не чувствует ничего первые полторы секунды - а потом реальность сужается до размеров пульсирующей боли в ладони.
Это настолько ярко, что, кажется, он не сможет выдержать этого слишком долго.
Джим по инерции вцепляется свободной ладонью в плечо Джеймса и, вроде бы, прокусывает себе щеку до крови. Он не уверен - сейчас внутри все сходит с ума и расслаивается на составляющие.
Мориарти-старшему кажется, что на пару секунд он вовсе теряет ощущение реальности, практически теряя сознание.
А потом та обрушивается на него с новой силой - и все вокруг ощущается до болезненности обостренно.
Капающий кран, который будто бы вбивает свай в виски.
Шум холодильника на кухне, от которого закладывает в ушах.
Собственное дыхание - рваное и судорожное. Отчего-то на нем Джим сосредотачивается особенно сильно, вдыхая и выдыхая так, будто бы действительно боится задохнуться.
Перед глазами мелькают разноцветные мерцающие мушки, и он зажмуривается, утыкаясь лбом в плечо Джеймса и жадно хватая воздух ртом.

Джимми умный мальчик. И всегда им был - даже когда еще не был тем самым Джимми.
Джимми умный мальчик, но с самого рождения рядом с ним всегда был тот, который практически обесценивал весь его ум и адекватность. Тот, который похож на него до самой мельчайшей родинки - и совершенно непохожий одновременно.
Концентрированное безумие против выверенной холодной расчетливости. Если смешать их друг с другом, то, возможно, получился бы вполне себе нормальным человек.
Или же наоборот.

Джимми умный мальчик. И он всегда знал, что его способностей никогда не хватит для того, чтобы так же чувствовать окружающий мир.
Джимми умный мальчик, но сейчас вся его расчетливость и холодность нещадно крошатся об острые грани. И он почти может услышать звук, с которым штопор вворачивает ему в ладонь – противный скрипящий скрежет, от которого сводит зубы и хочется выть.

Но он не произнесет ни звука - где-то там на периферии еще остались клочки гордости. И Джим, в очередной раз судорожно выдохнув, слегка отстраняется, все так же с силой и, наверное, уже до синяков сжимая плечо брата, и кусает того в шею - как раз в том месте, где ранее Джеймс сам оставил ему отметину.
Пространство коридора за спиной близнеца расплывается у Джима перед глазами, завихряясь в форме мертвой петли, разбиваясь на тысячу и один осколок, которые смещаются и смещаются, как стеклышки в калейдоскопе.
И вновь зажмуривается, чувствуя каждый миллиметр штопора, впивающегося в ладонь.
Чувствуя, как кровь уже капает с кончиков пальцев - уже давно онемевших.

И Джеймс вворачивает штопор мучительно медленно, словно давая Джиму в полной мере прочувствовать. Ощутить. Осознать.
Всю ту боль - и не только физическую. Физическая боль - всего лишь верхушка айсберга, а то, что таится в чернильных ледяных водах, намного страшнее. Оно разъедает на части, выворачивает наизнанку и выжигает изнутри своим замогильным холодом.
Джим знает, что это - всего лишь малая толика всего того, что на самом деле сжигало по крупицам Джеймса все эти три года.

А если посмотреть на все под другим углом - как и тогда, сейчас Джеймс тоже внутри. Только на этот раз брат вворачивает ему в ладонь штопор.
Новый уровень интимности.
Или же у Джима окончательно снесло крышу из-за передоза адреналина и боли.

И, вновь уткнувшись лбом в плечо близнеца, Мориарти-старший, наконец, открывает глаза, смаргивая выступившие от боли слезы. Он смещает свой взгляд чуть вбок, наблюдая за тем, как штопор все сильнее протыкает ладонь - так на какую-то долю секунды кажется, что эта ладонь вовсе не его, но непрекращающаяся боль говорит об обратном.
Джим с трудом заставляет себя расцепить пальцы, сжимавшие до этого плечом Джеймса, и, собравшись с духом, он все же выпрямляется, обхватывая теперь ладонью затылок брата и прижимаясь к его лбу своим. Хоть ему и кажется, что еще совсем немного, и он просто осядет на пол безвольным телом.

Ты часто мечтал о том, как сделаешь мне больно?

Вопрос возникает в его воспаленном подсознании совершенно внезапно - на самом деле, это самая более или менее связная мысль за последние пару минут, которая сумела прорваться через плотную кровавую пелену боли.
И Джим судорожно выдыхает, коротко облизывая пересохшие губы, и с трудом отстраняется, пытаясь сфокусировать свой взгляд на глазах Джеймса. Получается не сразу - картинка как будто бы расползается и идет кругами, и Джиму приходится зажмуриться на пару секунд, чтобы вернуть изображению хоть какое-то подобие четкости.

Чертов ты ублюдок, ненавижу тебя.

И с губ срывается осколок хрипловатого смеха, когда Джим вдруг понимает, насколько абсурдно это все звучит даже в его собственной голове - но он сейчас в таком состоянии, когда говорить об абсурдности совершенно не зазорно.

Ведь все равно это «ненавижу тебя» звучит как признание в любви.

Он пытается держаться. Пытается терпеть эту боль - пока  вдруг не осознает, что это совершенно не то, что нужно от него сейчас.
Джим не должен терпеть  боль - он должен принять ее, пропустить через себя каждую ее частичку, сделать частью себя. Запомнить и сохранить в памяти этот момент и это ощущение металла, разрывающего ткани с каждым очередным мучительно медленным поворотом.

Перед глазами начинает мутнеть - то ли из-за подступивших слез, то ли из-за передоза болью.
Наверное, он сейчас выглядит ужасно жалко - но эта мысль мимолетно скользит по самой периферии и улетает дальше, не задерживаясь надолго.
Потому что сейчас это совершенно неважно.

Штопор в ладони совершает очередной виток - Джим чувствует это будто бы всем своим телом, потому что боль пронзает целиком, стремительно распространяясь от центра ладони.
Ему кажется, что это никогда не закончится, и он чувствует, что его уже почти скручивает пополам от всей этой концентрации чувств и ощущений. Джим пытается вновь ухватиться за плечо Джеймса, но пальцы соскальзывают, цепляясь за ворот футболки, которая опасно трещит от натяжения.
Он утыкается лбом брату куда-то в районе ямочки между ключицами, борясь с вдруг внезапно возникшим желанием совершенно глупо и малодушно отдернуть руку, вырваться из этой хватки.

Но вместо этого Джим сосредотачивается на гулкой пульсации в ушах, которая звучит напряженным и монотонным набатом.

А потом слышит.

- ...you said i'm gonna buy this place and burn it down.
i'm gonna put it six feet underground.

Эти строчки вплетаются в эту монотонную непрекращающуюся пульсацию, прорывают окруживший со всех сторон кокон из концентрированной боли.
И Джим не может сказать точно, звучат ли они в его голове или исходят откуда-то извне.
Но потом понимает.

Это Джеймс.

И остатками своего уцелевшего сознания Джим цепляется за это тихое пение, даже если оно всего лишь плод его воспаленного болью воображения.
Даже собственное дыхание практически сходит на нет, будто боясь ненароком потревожить.

- ...you said i'm gonna buy this place and watch it fall.
stand here beside me baby in the crumbling walls.

Джим снова чувствует подступающие к горлу слезы - слезы от боли и накативших со всех сторон ощущений. Всего сейчас слишком и чересчур. И ему действительно кажется, что никаких стен вокруг уже нет, и их обоих уже давно выбросило в открытый космос.

Двойная звезда Мориарти.
И сейчас она сияет снова, сияет невыносимо ярко - пусть даже и от заполошных разрядов боли.

[NIC]Jim Moriarty[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/lSyqpyM.png[/AVA]
[SGN]

Break involuntary ties
A secret so the spies
Could never find us out

Stay for as long as you have time
So the mess that we'll become
Leaves something to talk about

https://68.media.tumblr.com/c3cd189c1d490af67ebade96ee563897/tumblr_of5y47aIBB1s9wj6io5_r3_250.gif

[/SGN]

+1

18

первая половина - под Casual Affair
а потом...


.

   Кровь.

   Кровь у Джима горячая и липкая. Горячая и вязкая. Горячая. Живая. Настоящая.

   Она бежит из раны, струится по пальцам ручьями, пачкает одежду, оглушающе капает на кафель и их босые ноги. Кровь делает запястье и ручку штопора скользкими, но Джеймс умудряется не потерять хватку, несмотря ни на что.

   Кровь дурманит его своим видом, глубоко отливая багровым в чернильных зрачках. Румянит щёки, провоцирует жар и взвинчивает к потолку все чувства и органы восприятия. Кровь Джима сводит его с ума, почти как дикого зверя, своим запахом, потому что разлитый в воздухе он каким-то непостижимым образом почти всегда предвещал потерю ими остатков контроля и секс. Яркий и резкий, болезненный и напрочь сносящий крышу, всегда желанный, но редкий, словно возвращение кометы Галлея к Солнцу. И особенно желанный сейчас, после такого громадного перерыва, после леденящей душу уверенности в том, что он в принципе больше невозможен никогда.

   Джеймсу с трудом удаётся устоять на ногах и не выпустить из немеющих и скользящих по дереву и коже рук штопор, когда брат ответно кусает его в шею. Он закатывает глаза и тихонько стонет, едва удерживаясь от того, чтобы отвлечься от своего текущего занятия, выпустить из хватки чёртово дерево и металл и вместо всего этого отдаться ощущению кожи Джима на своей, его близости, его дыхания, его запаха, его всего.

   Брат сейчас особенно слаб и не в себе совершенно - самый подходящий момент, чтобы им воспользоваться. Но, пожалуй, это и играет решающую роль - младший не хочет ничем пользоваться. Не хочет и, возможно, впервые в жизни не будет на столько поддаваться своей слабости. Он уже увяз в Джиме на столько, что скрылся с головой. У него не осталось ни тайн, ни защиты, ни гордости - всё давно отдано, развеяно по ветру, выцарапано на стенах и выведено неровным почерком на потолке. Всё осыпалось пеплом от сворачивающейся под жаром огня фотобумаги и смылось дождём, омывающим безымянный могильный камень. Оно в конце концов раскрошилось о грани безжалостной реальности, в которой однажды Джеймс остался бесконечно один.

   Всё, что он хочет взамен.. нет, то, в чём он отчаянно и почти смертельно нуждается, это взаимность. Такая же бешеная, полная и абсолютно слепая необходимость. Безусловная зависимость, от которой напрочь теряешь голову. Раньше их связь тонкой, но ощутимой красной нитью вилась в воздухе между ними, опутывая людей, страны и города. Разорванная потом, она буквально и настойчиво требовала восстановления, но на этот раз Джеймс не приемлет ничего, кроме ответного погружения, полного и осознанного, инициированного и выбранного Джимом, а не им самим. Он сам слишком долго и часто позволял себе идти на поводу у собственной прихоти, и пусть однажды благодаря этому они получили своего Лебедя, вот, к чему в итоге это всё привело.

   Быть может, сдержись Джеймс, и созвездия никакого бы не было. Его привязка не стала бы абсолютной. Их братские отношения идентичных близнецов не смешались бы с изотерикой, потом, кровью и эякулятом, терпко отдающим близостью и навязчивым желанием слиться в вечно единое нефизическое целое, познать полное единение и освободиться от оков. Кто знает - быть может, все эти мысли, все желания и ощущения он выдумал себе сам, ведь к моменту того происшествия он уже несколько лет как не слышал голоса Джима в своей голове и вряд ли что-то передавал ему сам. Уже это само по себе говорило о том, что связь тускнеет, редеет, разнашивается. Красная нить уже тогда не была прочна, уже тогда трещала, расходилась на волокна и обрывалась.

   И если он снова слышит Джима теперь, значит ли для них это что-нибудь хорошее?

   Ты часто мечтал о том, как сделаешь мне больно? - словно в ответ на его безмолвный вопрос, возникают в сознании слова близнеца. Его голос там звучит довольно, возбуждённо, горячечно. Он ослеплён болью и дезориентирован, он почти на пике ощущений и вот-вот потеряет всяческую способность соображать хотя бы относительно здраво - штопор вогнан в плоть почти полностью, ещё совсем немного и острый окровавленный кончик покажется с другой стороны.

   Глупец, - мысленно огрызается Джеймс почти не своим голосом, - ты был мёртв. Мертвецам не сделать больно.

   Младший это состояние сейчас совершенно не разделяет. Он даже вдруг замирает, открывает багровые от заливающей их ноги по всей длине и собирающейся на полу в лужи крови глаза и останавливается. От тяжелого, глубокого и частого дыхания кружится голова. Три с половиной секунды он расфокусированно разглядывает макушку уперевшегося куда-то ему в шею брата, а потом.. Его словно выключает. Нет, никакой тумблер в голове не щёлкает, ничего не смещается, даже в глазах ничего не мелькает. Всё очень быстро, легко и бесшумно, как будто внезапно отключенный во всём квартале свет.

https://pp.vk.me/c837735/v837735067/1d708/gUrztV93E68.jpg


   Гаснут все его мысли, желания и ощущения, уходят воля и энергия, оставляя после себя лишь гнетуще тяжёлое ощущение разрастающейся опустошённости и тщетности всех его слов, всех его действий и мыслей. Всей бессмысленности и происходящего на фоне последних прожитых им лет. Способны ли они с Джимом хоть когда-нибудь снова почувствовать и ощутить друг друга по-настоящему? Есть ли необходимость и смысл заниматься сейчас этим садизмом, отчаянно пытаясь по старой привычке восстановить внешнее сходство, если безвозвратно утрачено внутреннее?

   Они сколько угодно могут повторять все шрамы, морщинки и прочие отметины друг друга, но то, что остаётся внутри, и без того было пугающе и проблемно разным, сейчас оно отличалось на столько, на сколько вообще может у двух совершенно разных, далёких друг от друга людей. Джеймс теперь знает - и не одно - новое слово. Потеря.

   Страшное слово, физически рвавшее его на клочья изнутри. Слово, которым он бредил, которое повторял безустанно и кричал во сне. Потеря. У неё нет условий, ограничений и кондиций, нет степени. Она абсолютна и безжалостна. И Джеймс знал её в лицо, ходил с ней рука об руку, плакал над ней, сидя сгорбившись на пожухлой траве.

   Он замирает.
   Он останавливается.
   Выпускает штопор из рук.

   Приобнимает Джима за спину - держит, не отпускает, несмотря на то, что на всё это у него внезапно не остаётся никаких сил. Осесть на пол. Закрыться. Свернуться комком. Как ты умудряешься быть таким ублюдком. Его собственный бинт давно пропитался кровью брата и теперь та стекает по его запястью и капает с локтя. По футболке Джима на спине расползаются кровавые пятна, словно под ними прячутся дыры от ран. В воспалённом сознании Джеймса это похоже на кроваво-красный сыр и на гниющую изнутри плоть. Да, именно таким он себя чувствует  - весь прогнивший и разрушенный изнутри до основания, всё ещё местами кое-как удерживающийся кожей.

   Слёзы текут из глаз сами. Он лишь пару раз всхлипывает, когда зрение окончательно расплывается и первые капли падают Джиму на макушку.

   Знаешь, я банален. Я мечтал о том, чтобы ты был жив. Младший зажмуривается и сдерживать этот прущий изнутри поток становится сложнее. А в лучшие дни мечтал о том, чтобы я тоже был мёртв.

Он вспоминает первый день.
Первый месяц.
Шок. Отрицание. Условия.
Уговоры самого себя и тупой, отказывающейся от сотрудничества Вселенной.
Вспоминает, как рассылает по всем известным и нескольким планируемым номерам сообщения. Отправляет уведомления во все концы, проверяет все каналы связи. Несколько квартир. Откручивает несколько пальцев, вырывает три языка.
Как Сеть в его руках буквально сыплется и расползается, словно истлевшая ткань - и ни начала, ни конца, ни самой крошечной ниточки.
Он теряет всё - теряет ощущение реальности, теряет контроль, теряет людей и в конечном итоге теряет себя. У него внезапно нет ничего - ни тени, ни отражения, ни понимания, ни привязки.

   "Что я такое?", - с дикими расширившимися от экзистенционального ужаса глазами спрашивает он Себастиана в очередной невыносимый в этой однообразной веретенице день. А полковник в ответ только хмурится, смутно и впервые с момента начала работы на Мориарти с лёгким страхом ощущая подвох. Он видит - с шефом что-то не то. Шеф ломается. Сильнее обычного, рассыпается на глазах, как карточный домик, как песочная фигура, которая внезапно забыла, какой же формы она должна была быть.

   Ему больше некого отражать, не на кого ориентироваться, некому себя противопоставлять. Все его свойства, всё его существование с этого момента бессмысленны без создающей гармонию составляющей, без той, второй части, от которой у него - ему казалось - был ключ и которая в свою очередь несла в себе недостающий фрагмент его самого. В день Рейхенбаха Потеря поселилась внутри, шипела, звенела и растворялась, обращая его в Пустоту.

   И вот теперь Джим здесь. И он его спрашивает на полном серьёзе - как часто... Как часто он мечтал сделать больно мертвецу. Вот так резко и внезапно, словно бы ударив его током по темечку, приходит понимание их новой фундаментальной разницы. Для брата всё это время Джеймс был жив. Может быть, даже здоров. И, в отличии от младшего, метавшегося по стягивающему в тугое удушливое кольцо Лондону, ему было индифферентно, жив ли тот вообще или нет.

   От одного этого хочется схватиться за рукоять и просто выдрать штопор в одно мгновение. Резко и с мясом, навсегда лишая Джима руки. Выдрать с душераздирающим хрустом, а потом воткуть наконец себе в шею. И, быть может, даже успеть сделать один проворот. Потому что знать всё это не-вы-но-си-мо.

   Но всё же он знает, что никуда от своего проклятья не денется. Что судьбой-злодейкой он предначертан ему в безграничное пользование. Что избавить его от - как бы оно пошло ни звучало - бесконечных страданий, даже и самым радикальным способом, может только он. Он прикован к Джиму экзистенциональными цепями, это уже всё метафизика. И пока старший не решит, он даже не может умереть. А потому Джеймс обхватывает его чуть крепче, пачкая в крови и снова растравляя собственную рану, сжимает в пальцах футболку и плечи, прижимает к себе и отчего-то поёт.

   Потому что сделать уже больше просто нечего.

__
I said I'm gonna buy this place and watch it fall
Stand here beside me baby in the crumbling walls

   Его голос предательски дрожит, почти сходя на нет на этих строчках, по очевидным, наверное, ему одному причинам царапая собственное горло о фразу beside me.

__
Oh I'm gonna buy this place and start a fire
Stand here until I fill all your hearts desires

   Он скрипит и ломается, словно подтаявший тонкий лёд, торча потом острыми неровными осколками из пугающей темноты холодных вод.

__
I said oh I'm gonna buy a gun and start a war
If you can tell me something worth fighting for

   Джеймс не знает, почему эта песня так неразрывно связана для него с Джимом. Не знает даже, зачем и почему её поёт - это слишком странно, слишком больно, слишком глупо. Петь для Джима это жалко, бессмысленно и смешно. Всё равно, что Молли бы признавалась в любви Шерлоку, в порыве безумия ожидая хотя бы понимания взамен.

__
And honey
All the movements you're starting to make...
See me crumble and fall on my face,
And I know the mistakes that I made...
See it all disappear without a trace

   Когда они вдруг встретились в Теско. Когда стало понятно, что Джим - не галлюцинация, не игра воображения и не внезапно нагрянувший к нему призрак, Джеймс уже чувствовал себя подобным образом - полностью и начисто разбитым. Он спросил тогда брата - что еще? Тот уже обобрал его, как липку, забрав самое дорогое, забрав у него всё до основания и конца. Что ещё ему было надо?

__
I said I'm gonna buy this place and see it go
Stand here beside me baby watch the orange glow
Some'll laugh and some just sit and cry
But you just sit down there and you wonder why

   Видимо, не всё.
   Видимо, это.
   Какого же чёрта он вырезал тогда у Джима на груди Лебедя? Какого чёрта тот ответил?

   А, может, как раз не зря оно столько лет назад началось именно вокруг Лебедя? Говорят, перед смертью эта безмолвная птица обретает голос, и последний вздох умирающего лебедя напоминает приятный звон серебряного колокола. И не просто так столь много лет существует такое понятие как "лебединая песня". Быть может, как раз поэтому Джеймс сейчас и поёт..



So meet me by the bridge, meet me by the lane
When am I going to see that pretty face again?
Meet me on the road, meet me where I said
Blame it all upon
A rush of blood to the head

[AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA][SGN]. . . . . . .[/SGN]

+1

19

http://i.imgur.com/soymB91.png



Джим не знает точно, сколько уже крови он успел потерять - в какой-то момент он и вовсе перестает ощущать свою ладонь, и только пульсирующий островок непрекращающейся боли напоминает о том, что рука у него все-таки еще гипотетически есть.
И когда Мориарти-старший случайно бросает взгляд вниз и замечает кровавые разводы на кафельном полу, он все равно не воспринимает эту кровь своей - и потому глядит на нее как-то даже почти удивленно.
Будто бы и вовсе не ожидает того, что внутри у него может течь самая обычная, че-ло-ве-чес-кая кровь. Даже теоретически теплая - потому что сейчас ему немного проблематично оценить реальную температуру. Его уже начинает понемногу трясти от накатывающего озноба - тело реагирует совершеннейшим образом по-человечески обычно, именно так, как и должно.
И Джим понимает, что с каждой секундой сопротивляться этому становится все сложнее и сложнее.

Он чувствует себя так, как будто бы оказался выброшен посреди бескрайнего океана - все вокруг шатко и неустойчиво, все расплывается и ускользает из-под пальцев.

И только голос Джеймса не дает ему окончательно провалиться в непроглядную черноту, сотканную из боли, забытья и беспросветного холода. Джим все еще не уверен в том, действительно ли это поет брат или же воображение услужливо подбрасывает ему такие удачные образы, но в какой-то момент это становится совершенно неважно.
Джеймс прижимает его к себе, продолжая тихонько напевать, а Мориарти-старший отчаянно цепляется за этот практически звенящий и немного надтреснутый голос.

В любой другой момент Джиму, наверное, даже бы стало немного жутковато, но сейчас он лишь в очередной раз задерживает дыхание, вслушиваясь в этот голос.
Вслушиваясь в эти строки.

Вслушиваясь и не замечая, как слезы уже вовсю катятся по щекам - и не только от физической боли.
Мысли путаются. Мысли путаются, сталкиваясь друг с другом - боль вытесняет все на самые дальние задворки.
Он слушает, как поет брат, и на некоторое время будто бы и вовсе проваливается в какой-то транс.
Голос Джеймса отливает каким-то чуть робким и трепещущим пламенем свечи в пустой темной комнате. Огонек колышется на неощутимом ветру - кажется, что если случайно взмахнуть рукой чуть сильнее, чем нужно, то тот затухнет навсегда, оставляя после себя лишь звенящий и крошащийся под пальцами холод.

Пожалуйста, не прекращай.

Джим уже почти трясет от холода - и кажется, что все внутренности постепенно начинают покрываться инеем. А единственное, что может не дать ему окончательно промерзнуть, это голос брата.

Только не останавливайся, я прошу тебя.

И Джим вдруг со всей этой невыносимой и разрывающей на части болью понимает, что они здесь и сейчас, в этой самой точке, исключительно и только по его собственной вине.
Из-за его малодушного желания обрубить привычный порядок вещей, задуманный чем-то или кем-то с самого их рождения.
Именно из-за него Джеймс до сих пор полусуществует, похожий, скорее, на призрака, нежели на настоящего человека.

Наверное, Джим и правда слабак.
Возможно, Джеймс совершенно не нуждается в таком брате.

Но почему тогда тот так прижимает его к себе, хотя мог уже давно оттолкнуть за ненадобностью?
Почему Джеймс тихо напевает ему сейчас?
Почему он принял Джима - даже после всего того, что он сделал, после того, как все растоптал, разорвал их связь, развеял все по ветру?

Значит, все-таки нужен?

http://i.imgur.com/3mtcXrQ.png


Джим как-то рвано и судорожно выдыхает, почти всхлипывая - плечи вздрагивают на секунду, и пальцы сильнее стискивают футболку Джеймса где-то в районе его груди.
Где-то там расплавляет крылья созвездие Лебедя.

И Джиму кажется, что сейчас шрам начинает напоминать о себе с новой силой и будто бы начинает кровоточить - а иначе откуда это выжигающее ощущение, расходящееся во все стороны от солнечного сплетения?
Тогда все началось с холодного и пронзительного блеска скальпеля.
Тогда Джеймс бросил ему вызов, буквально вложив этот самый скальпель ему в ладонь. А затем - предоставил выбор.
Выбор, которым Мориарти-старший воспользоваться не смог.

Но, видимо, Джим действительно всегда был слабаком.
И потому он порезал себе руку - чтобы потом сыграть на идентичности и так же порезать руку Джеймсу.

С этого все и началось.

И сейчас вся эта затея со штопором - попытка хотя бы на какую-то часть, но возродить все то прежнее, что когда-то разгорелось между ними так ярко и ослепительно. И пусть сейчас они оба поломаны чуть более, чем полностью, но вдруг все же что-нибудь получится?

Наверное, Джим и правда отключается в какой-то момент, теряя связь с реальностью на долгие несколько секунд. Потому что ноги перестают держать его вовсе, и он вдруг обнаруживает себя, стоящим на коленях перед Джеймсом.
Что-то в этом, определенно, есть, хоть и вымаливать прощение таким образом уже совсем нет смысла.
Вымаливать прощение в принципе бессмысленно – и в их случае всегда было таковым.

Прижавшись лбом к бедру Джеймса, Джим смотрит застывшим взглядом куда-то вниз - попавшая в поле зрения собственная ладонь с воткнутым в нее штопором кажется какой-то чужеродной и будто бы вовсе не его частью. А боль как будто бы слегка затихла - или же Джим успел принять ее и настолько сделать своей частью, что уже не может воспринимать ее адекватно.
Он делает глубокий вдох и такой же медленный выдох, чувствуя, что знобить его начинает все сильнее. Пальцы его целой руки судорожно сжимают край братовой футболки - с огромным усилием Джим заставляет себя отпустить ткань.
Чтобы на ощупь найти ладонь Джеймса - пальцы натыкаются на шероховатость бинтов, пропитанных его собственной кровью, и Джим осторожно обхватывает запястье близнеца.

Боль пульсирует в ладони кроваво-красным пионом. Пульсирует и расцветает, расправляя свои лепестки, распускается все новыми и новыми разрядами пульсации.
И Джим, не отпуская руки Джеймса, чуть отстраняется, чтобы взглянуть на свою ладонь. У него даже получается чуть приподнять ее, чтобы рассмотреть получше.
Кровькровькровь.
Слишком много, но Джиму казалось, что ее будет куда больше - хоть и сейчас он практически сидит в луже собственной крови, которая собралась под их ногами.

С несколько секунд он молча рассматривает свою ладонь, рассматривает штопор, на который он все время до этого натыкался в кухонном шкафчике. А с того времени, как он снова был с Джеймсом, его взгляд на штопоре каждый раз задерживался на пару секунд дольше.
Потому что мысль о восстановлении идентичности поселилась в Джиме чуть ли не с того самого дня, когда они встретились в пресловутом TESCO.

И пусть сейчас он уже почти не в состоянии ясно мыслить из-за слишком яркой боли, но это именно то, что ему было нужно.
И чтобы это сделал именно Джеймс.

Джим опускает ладонь на свои колени и, сделав очередной глубокий вдох, поднимает взгляд на брата, который сейчас возвышается над ним. Джеймс уже не поет, но отзвуки его голоса все еще звучат в голове Джима.
И он снова чувствует, как слезы подбираются к горлу, не давая толком ни выдохнуть, ни вдохнуть - и потому наружу снова прорывается задушенный всхлип.

Джим знает, что этого недостаточно. Ничего не будет достаточно - чтобы он ни сделал и как бы еще ни попросил себя покалечить в ответ.
Но ему как будто бы стало легче. На самую ничтожную малость.

- Спасибо, - тихо-тихо произносит он, практически одними губами, и, осторожно обхватив ладонь Джеймса, прижимается к ней щекой, прикрывая глаза.

Хоть такой ублюдок, как я, этого и не заслуживает, но все равно.
Спасибо.
И прости меня. Позволь хотя бы произнести это в твоей голове еще раз - потому что на что-то еще я сейчас просто не способен физически.

[NIC]Jim Moriarty[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/lSyqpyM.png[/AVA]
[SGN]

Break involuntary ties
A secret so the spies
Could never find us out

Stay for as long as you have time
So the mess that we'll become
Leaves something to talk about

https://68.media.tumblr.com/c3cd189c1d490af67ebade96ee563897/tumblr_of5y47aIBB1s9wj6io5_r3_250.gif

[/SGN]

+1

20

.
   Джеймс замолкает и почти сразу болезненно морщится от резко зазвеневшей в ушах тишины. Она теперь кажется острой, пугающей и неуютной. Полнящейся сотней разных лишних звуков, пугающих и вызывающих раздражение и дискомфорт.

   Где-то в процессе, ближе к концу брат оседает на пол, буквально выскальзывая из его рук. И почему-то на том моменте младший оказывается то ли не в силах, то ли просто без желания его удержать. Он позволяет ему сползти, осесть на колени и то ли сознательно, то ли попросту отключившись, опереться на своё бедро.

   Непонятное ощущение.

   Где-то в отдалении звучит неразборчивым почти звоном старая мысль из их ушедшего обоюдного прошлого: это - оно. Победа. Триумф. Вот он, старший, разумный, здоровый и куда более гениальный Джим Мориарти, гордость родителей и школы, наконец-то пал ниц. Наконец-то у его ног. Поверженный. Сломленный. Такой, каким он хотел его видеть с глубокого детства.

   Джеймс уже не помнил, сколько раз он мечтал о подобном, сколько видел этот момент в своих снах - жалкий, лишённый своего лоска и гонора, покинувший самовозведённый пьедестал Джим. Вот только сейчас он не ощущает ни удовлетворения, ни радости. Даже таких мимолётных и скоротечных, как в тот раз, когда он узнал о самоубийстве. Ведь по началу, в первые несколько минут он и сам - по инерции или глупости - обрадовался внезапно свалившейся на него с небес заветной уникальности. Ровно до того мгновения, как его мозг осознал, что всё это означало на самом деле.

   Сейчас нет даже этих кратких всплесков, нет даже тени сатисфакции, хотя он и знает, что должен, по идее, ощущать что-то подобное. Но сейчас, по прошествии последних трёх лет, ему нужно нечто совершенно иное...

   Затем он чувствует шевеление. Чувствует, что Джим ещё здесь во всех смыслах, но ещё никак на это не реагирует, оглушённый произошедшим. Своими действиями, своим выбором, своей болью и рефлексией, своей чернотой, снова обредшей те самые, казалось, подстёршиеся краски. Джеймс, словно завороженный, поднимает свою правую руку, почти по локоть вымазанную в крови брата, и смотрит на неё так, будто она и не его вовсе.

   Слишком много.
   Её слишком много.
   Так нельзя.

   - Спасибо, - даже не столько слышит, сколько чувствует он произнесённое едва живым Джимом слово, а потом чувствует его щёку через бинт. И эти мысли. Слова-ощущения, звучащие не вовне, но между.

   Прости меня.

   Прости.
   А как это?

   - Может, однажды, - тихонько проговаривает Джеймс, присаживаясь рядом и глядя на бледнеющее и резко осунувшееся лицо близнеца.

   Maybe I'll manage. Он порывисто вытирает здоровую руку о футболку и осторожно, почти нерешительно касается щеки брата, вместе с тем удерживая его норовящую повиснуть голову. Like one day maybe.. you will accept me.

https://pp.vk.me/c626819/v626819412/3f72f/Pjh2dy0Yz_I.jpg

   Затем он подаётся вперёд и коротко целует Джима в висок, касаясь потом его носом. Он не умеет прощать. Уже просто потому что не знает, как это. Что это за таинственный процесс и как он производится? Может ли он быть сознательным? Может ли он быть лёгким? Все эти вещи были знакомы ему в теории и всегда только со стороны. Что вообще есть такое Прощение и на сколько оно само по себе возможно? А в его случае? Как это будет ощущаться? Может, как восстановленное доверие? Отсутствие парализующего страха закрыть глаза и открыть их снова в одиночестве? Можно ли забыть подобное? А нужно ли?..

   Но даже через эту неуверенность и боль он понимает главное - он не хочет Джима потерять.

   - Потерпи чуть-чуть, - быстро облизнув губы, он осторожно, хоть и несколько неуклюже приваливает старшего к стенке ванной. - И не трогай штопор.

   Приходится брать себя в руки. Резко и полностью. Он поддался этой чёртовой провокации и наворотил с Джимом дел. И дел опасных.
   Вдох - выдох.
   Он зажмуривается и трёт глаза обеими руками - давно позабытое ощущение, потому как в последние пару месяцев ему толком подчинялась лишь одна.

   Надо собраться.
   И первым делом остановить кровь.

   Джеймс открывает глаза и шмыгает носом, быстрым движением вытирает его и устраняет фантомный зуд. Стягивает с себя футболку и сворачивает валиком, потом стягивает её и с Джима, разрывает и сворачивает его предмет одежды в подобие жгута. Остывающая кожа на холодном кафеле - отвратительное ощущение, но проблемы надо решать по мере их поступления. Особенно сейчас. Младший помещает валик в сгиб локтя и максимально прижимает джимову повреждённую кисть к его же плечу, фиксирует в таком положении жгутом из футболки и мрачно оглядывает ванну.

   - Джим, - тихонько зовёт он брата, но тот, похоже, совсем плох и ответа ему вряд ли удастся дождаться. - Джим, где рюкзак?

   Его разум в пассивном режиме прикидывает, сколько могло быт потеряно крови, и как скоро может наступить декомпенсационный шок. Лёгкая паника начинает свербить фоном где-то в районе затылка, но полноценную тревогу бить ещё рано. Джеймс просто встаёт, открывает на полную в ванной кран и моет руки. Бинт разбухает ещё больше и начинает дико мешать и раздражать. Поэтому он берёт из шкафчика ножницы, роняя по ходу дела в раковину несколько баночек и прочую мелкую ерунду, дёргано и криво разрезает ткань и избавляется от пут.

   На краткое мгновение - примерно три удара сердца - он замирает снова, глядя на собственную полузажившую дыру в открывшейся левой ладони. Она болит, свербит и краснеет. Она кровит и снова воспаляется, но сейчас это почти не имеет никакого значения, поэтому он снова подставляет руки под воду. Умывается, морщась от боли, промывает руки с мылом по локоть, трёт шею.

   Затем распахивает шкафчики и вываливает оттуда груду полотенец, благо в них у Джима недостатка отчего-то нет. В основном белые, они моментально пачкаются, основной своей массой впитывая то, что успело излиться из Мориарти-старшего на пол. Самое большое и пушистое Джеймс подхватывает и оборачивает им брата, чтобы кафель не приносил ему дополнительный дискомфорт, отбирая и без того покидающее его тепло. Оборачивает и теряет ещё пару драгоценных секунд, касаясь своим лбом его.

   - Я сейчас, - почему-то произносит он вслух полушёпотом. Нежно и успокаивающе. Может, потому что не уверен, что сейчас Джим воспримет его ментально. А, может, наоборот, именно так было бы обращаться правильней, но он всё равно говорит вслух. - Только держись, ладно?

   И он снова вскакивает с места, распинывая остальные полотенца так, чтобы они закрыли собой все лужи. Вытирает наспех ноги и выходит из ванны. Выходит и останавливается. Задумывается. Они же близнецы. Джим при всём желании не мог спрятать рюкзак так, чтобы Джеймс его однажды не нашёл. Это просто вопрос времени и целеустремлённости. Не то, чтобы он ему сейчас, конечно, был сильно нужен.. Но, кажется, только там, с набором для уколов, есть полноценный удобный жгут. Всё остальное - Джеймс помнит - есть в его огромной, заботливо и предусмотрительно собранной Мораном аптечке на кухне.

   Добравшись до туда, младший не упускает возможности схватить со стола и его. Телефон. Потому что вызвать Себастиана с каждой очередной утёкшей секундой кажется всё более и более подходящим вариантом. Но и Моран не вездесущ, даже ему понадобится для прибытия какое-то время.

   Вернувшись обратно в ванну, он молча фотографирует руку брата и отсылает картинку на единственный номер, который сейчас знает наизусть. Затем откладывает гаджет в сторону и разбирает аптечку. Бинты, антисептики, обезболивающие. У него дрожат руки. Ему страшно - потому что чернота. Потому что его Бездна ещё где-то рядом, потому что он не знает, в какой момент и что может произойти. А штопор мало вкрутить в руку так, чтобы не задеть ничего жизненно для кисти важного, его надо ещё и оттуда вывернуть.

   Кровь заметно останавливается, и Джеймс тянется за ещё одним полотенцем, чтобы намочить его под краном и стереть лишнее. В этот момент оживает телефон.

Соберись. Ты сможешь.
Буду через полчаса.
SM


   Это быстрее, чем могло быть, но дольше, чем нужно.

   Джеймс с невидящим взглядом и каким-то поразительным отупением выжимает полотенце и расправляет его, несколько раз встряхнув. Садится рядом с братом на колени и вытирает его руки, вытирает шею и тело, лишь на мгновение задерживаясь глазами и очертаниях лебедя, а затем протирает лицо. Он перетягивает футболку-жгут сильнее и пододвигается ближе, практически садясь к близнецу вплотную, умостившись на одной из его ног.

   - Джимми.. - достаточно громко и по возможности спокойно, стараясь не пропустить в голос дрожь, зовёт младший. - Ты ещё здесь? Мне нужно видеть твои глаза..
[AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA][SGN]. . . . . . .[/SGN]

+1

21

Холод сжимает в тисках.
Холод обволакивает со всех сторон, подобно уютному плотному кокону - и в какой-то момент становится даже тепло. Обманчиво, опасно тепло.
К этому холоду привыкаешь слишком быстро - потому запросто можно упустить момент, когда его станет слишком много. И тогда уже будет окончательно и бесповоротно поздно.
Джим думает о том, что Джеймс, наверное, жил с этим холодом постоянно и непрерывно. Затерянный в снежном королевстве Кай, которому все-таки удалось выложить из льдинок слово «вечность». Знал ли он, что выкладывает себе свой же собственный приговор?

К этому моменту мысли уже путаются, перескакивая с одной на другую, мельтешат перед глазами, невольно заставляя зажмуриться.
И потому Джим пропускает момент, когда Джеймс опускается перед ним - и потому поначалу даже почти теряется в его глазах, вдруг так резко оказавшихся напротив. А затем этот взгляд становится центром его замерзшей вселенной - Мориарти-старший цепляется за него, боясь потерять и упустить из вида.
А когда брат касается его щеки, то ему и вовсе хочется раствориться в этом прикосновении и растянуть этот момент как минимум на несколько вечностей. Потому что ладонь Джеймса невозможно теплая - на контрасте со всем этим холодом, который уже проник под кожу и растворился в венах.
Запах собственной крови ударяет по рецепторам, но Джим даже не думает отстраниться, подаваясь навстречу ладони близнеца. Почти утыкается в нее носом - потому что, несмотря на металлический запах крови, которым уже, кажется, успела пропитаться вся маленькая ванная, от Джеймса пахнет… Джеймсом. Чем-то непередаваемым и сложноописываемым, но вместе с тем и удивительно... родным? В этот запах хочется закутаться, как в теплый плед, и просидеть так ближайшие лет сто.

А потом Джеймс и вовсе подается еще ближе, касаясь губами его виска и заставляя самого Джима зажмуриться, как от болезненного спазма.
Потому что он не заслужил ничего из этого. Мориарти-старший понимает, что без этого тепла он попросту промерзнет насквозь, но в то же время четко и ясно осознает, даже в своем нынешнем рассыпанном на части состоянии - он не заслуживает такого.
Он так и порывается спросить, пусть даже и не вслух – зачем, Джимбо?
Но затем понимает, что ответ и так лежит на поверхности.

Джеймс что-то говорит ему - Джим не улавливает смысл слов, тот словно бы скользит по поверхности, толком не задерживаясь, но он все равно кивает в ответ - а потом невольно передергивает плечами, когда соприкасается спиной с прохладной стенкой ванны.
Сознание расплывается, и Джиму приходится прилагать все больше усилий, чтобы окончательно не растерять связь с реальностью. Он запоздало чувствует, как Джеймс совершает с ним какие-то манипуляции - и вот, кажется, проткнутая ладонь оказывается надежно зафиксированной. Боль все еще никуда не делась - она все так же продолжает назойливо зудеть со всех сторон, не давая покоя.
На самом деле, Джим даже благодарен ей - потому что как раз боль и не дает ему провалиться в забытье с головой, как бы ему того ни хотелось.

Кажется, Джеймс снова что-то спрашивает.
Кажется, Джим снова что-то не отвечает, чуть откидывая голову назад и прикрывая на несколько секунд глаза. Он пытается сделать вдох, но получается как-то поверхностно и смазано.
Кажется, он слышит звук воды из крана - звук отчего-то оглушительно громкий и резкий, заставляющий чуть нахмуриться. Шум воды прекращается так же резко, как и начался.

А затем Джим чувствует, как его плеч касается что-то пушистое и мягкое - и становится чуть менее холодно.
Джеймс снова оказывается близко-близко - это заставляет Мориарти-старшего едва ли не встрепенуться, и он вновь тянется навстречу, прижимаясь свои лбом ко лбу близнеца.
Отчего-то теперь голос Джеймса звучит отчетливо и ясно, и Джим даже фыркает в ответ в почти своей привычной манере.

Да куда я денусь, скажешь тоже. Не говори ерунды.

И Джим не уверен в том, сказал он это вслух или же где-то там, в своей голове. Но это и неважно.
А когда Джеймс снова куда-то уходит, кажется, что становится холоднее, чем было до этого.

И он снова остается один на один с непрекращающимся холодом и пронизывающей болью. Хоть Джиму и кажется, что он уже почти сумел привыкнуть к этому, но каждый раз, когда Джеймс оставляет его одного, все обрушивается с новой силой.
Собственное дыхание снова ощущается тревожно и обостренно. Он дышит слишком громко и часто, но иначе ему будет казаться, что он вот-вот задохнется. И Джим пытается хотя бы кое-как выровнять свое дыхание, чтобы то не звучало рвано и заполошно.
Получается не очень.

Когда Джеймс возвращается обратно, Джим ощущает его присутствие едва ли не самой кожей. А потом понимает, что уже не в силах смотреть прямо и даже чуть приоткрыть глаза.
Где-то на границе ощущений мелькает прикосновение чего-то влажного и прохладного к коже - и если бы у Джима остались силы, то он бы обязательно отстранился. Но приходится терпеть.
А потом он слышит.

Джимми.

Звук собственного имени чуть прорывает оболочку, заставляя ту идти трещинами, и Мориарти-старший хмурится, чуть мотая головой.

Ты еще здесь?

И ему хочется ответить, но вместо этого получается только рвано выдохнуть сквозь зубы, попутно пытаясь приподнять опустившуюся голову.

Мне нужно видеть твои глаза…

И у Джима даже получается сесть более или менее прямо. Даже получается открыть глаза – но первые несколько секунд картинка плывет и рассыпается на части. Он пытается ухватиться за взгляд Джеймса, чтобы у него был хоть какой-нибудь ориентир в этом беспросветном царстве холода.
И у него это получается.

Джим смотрит на брата, не отрывая взгляда и не моргая, словно боясь, что тот снова куда-то исчезнет. А затем протягивает руку, касаясь кончиками пальцев груди Джеймса.
Ему вдруг кажется, что это не брат часто и тревожно дышит, а выцарапанный Лебедь расправляет свои крылья.

Конечно, я здесь. Мне сейчас не убежать далеко, даже если бы мне того хотелось.

Уголок губ дергается в каком-то подобии усмешки, и Джим тяжело сглатывает вязкую слюну, практически заставляя свои мысли не разбегаться во все стороны, подобно вертлявым тараканам.
А потом в голове запоздало слышится недавний вопрос Джеймса, который сперва проскользнул мимо, а теперь все же добрался пункта назначения.
Джим чуть хмурится, на пару секунд опуская взгляд, а потом вновь глядит на близнеца - и, кажется, в глазах его появилось чуть больше осмысленности.

- Хочешь сделать мне тот укол? - спрашивает он чуть хрипловатым и одновременно осипшим голосом. Чуть прочистив горло, Джим медленно вдыхает полной грудью, а затем так же медленно выдыхает, сосредоточенно и серьезно глядя на брата.

Наверное, так будет правильно. Видимо, так нужно.
Но он сам все это время так тщательно прятал от Джеймса его рюкзак, что теперь не к месту медлит, из последних сил не решаясь раскрывать брату местонахождение его багажа.

- Рюкзак на кухне. Там, возле радиатора ниша в полу, нужно пару досок сдвинуть. Видимо прошлые хозяева хранили там наркоту или оружие… Или органы на продажу там прятали, я не знаю, - рвано рассмеявшись, добавляет Джим, взмахнув рукой в воздухе и чувствуя, что на смену апатичному состоянию начинает приходить какая-то нездоровая взвинченность. В какой-то момент ему вообще кажется, что его вот-вот разорвет на части.
Облизнув пересохшие губы, Мориарти-старший делает еще один глубокий вдох и снова глядит на близнеца, задумываясь на пару секунд. А затем спрашивает:

- А доставать штопор будет так же больно?

И, спустя несколько секунд собственного молчания, рвано и как-то надрывно смеется.

[NIC]Jim Moriarty[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/lSyqpyM.png[/AVA]
[SGN]

Break involuntary ties
A secret so the spies
Could never find us out

Stay for as long as you have time
So the mess that we'll become
Leaves something to talk about

https://68.media.tumblr.com/c3cd189c1d490af67ebade96ee563897/tumblr_of5y47aIBB1s9wj6io5_r3_250.gif

[/SGN]

+1

22

a-ha [A Little Bit]


.

Брат касается его груди пальцами. Холодными, как лёд, и острыми, как снежинки его родной заснеженной пустыни, в которой Джеймс провёл большую часть детства и остальной жизни. От этого прикосновения к коже он вздрагивает и хмурится нахлынувшим воспоминаниям, смешавшимся с недавними образами, возникавшими в голове самого Джима. Что такое происходит с ними сегодня? Снова голоса в голове, которых так давно не было, что Джеймс не сразу осознал, что именно значат и кому именно принадлежат эти странные слова. А теперь и мыслеобразы и впечатления скачут из одного сознания в другое, смешиваются и путаются.

Я надеялся, что ты когда-нибудь станешь моей Гердой.. - вдруг думает он, осторожно обхватывая пальцы близнеца своими и прижимая к груди, чтобы им стало хоть чуточку теплее. Но разве ему под силу согреть руки Снежного Короля? Хотя, вру. Я перестал надеяться с тех пор, как нам было по двадцать. Младший опускает глаза. И без того болезненные воспоминания ещё режутся своими колотыми краями. После Бойла.

Невыдающийся день. Один из многих, когда что-то шло не так, но в итоге всё равно оборачивалось в их пользу. Чёрное дуло пистолета, считалочка, выстрел и кровь на его пальцах. Джим только мой. А потом эта же чёрная окружность смотрит уже на него, сжимаемая в руках брата. Всего секунда, может быть, но уже такого в определённый момент оказывается достаточно. До этого все их игры и взаимные смертельные танцы были интимными, а теперь их видели чужие глаза.

Джеймс всегда знал, что в тот день, в тот момент в нём что-то надтреснуло по-настоящему. Может, совсем незаметно, едва-едва, но со временем эта трещина ширилась и росла, раскалывая его изнутри надвое. Он - ничей. Всегда таким был. Ни отца, ни матери, ни даже брата. Он - пустота, лишняя переменная, случайно закравшаяся в чужие расчёты. Это знание слишком долго прорастало, слишком медленно оседало в его мозгу, так и не позволив ему окончательно прозреть, так и не сделав его подготовленным.

Конечно, я здесь. Слышит он Джима и тихонько хмыкает, дёргая уголком рта. Мне сейчас не убежать далеко, даже если бы мне того хотелось.

Не убежать далеко. Джеймс почти качает головой - он совершенно не это имел в виду, но все эти мелкие расхождения в смысле так показательны. Брат всегда ошибался в деталях между ними, упуская в итоге из виду уж если не главное, то что-то очень-очень важное. А потом он вдруг невпопад говорит про укол, заставляя младшего тряхнуть головой и ещё больше нахмуриться.

- Что? Нет, - он отпускает джимовы пальцы и трёт ладонью лоб, морщится, не сразу принимая тему разговора и соображая, что к чему. - Нет. Рисперидон опасен. В таком состоянии - тем более. Да и зачем бы он тебе понадобился. Но Моран теперь всегда кладёт в набор для инъекций коагулянт.

Значит, рюкзак на кухне. Под половицами. Тайник - это нечестно! О нём не догадаешься, если не будешь совершенно точно знать о наличии. Джеймс всё это время был не в том состоянии, чтобы присматриваться к архитектурным особенностям помещения и анализировать. Даже если его подвижный и вполне самостоятельный разум что-то и смог для себя отметить, его сознательное восприятие было слишком рассеянным, чтобы что-то впитать.

Интересно, - думает Джеймс, обращая внимание на торчащий из ладони старшего штопор и разглядывая вырисовывающиеся и бегущие затем расчёты и графики потери Джимом крови и ухудшения его состояния, - насколько вся эта химическая чехарда уже повредила структуру его мозга. Как скоро все эти картинки иссякнут? Померкнут и исчезнут навсегда?

Уолтерс тогда давал ему максимум три месяца, если динамика, тяжесть и частота приступов будут сохраняться. Джеймс рассмеялся профессору в лицо и вышел из кабинета, едва не спутав дверь и окно. А Моран остался. Всё выслушал, и с тех пор в их аптечке завёлся антипсихотик, который должен был в перспективе растянуть эти месяцы на полгода, и дать Себастиану возможность подумать. Если сам Мориарти и относился к этому с определённой долей скептицизма, размешанной в обескураживающей бывшего снайпера безразличности к собственной участи, то снайпер как раз не был готов вот так скоро его потерять.

- Ты слишком много думаешь, - каким-то полупьяным и довольным голосом заявляет ему Мориарти, выдыхая в лицо вышедшего на крыльцо полковника сигаретный дым.
- Ты зато в последнее время думаешь совсем мало, Джим, - огрызается Себастиан глядя мимо ирландца, вдоль парковой дорожки и куда-то вдаль.

Джеймс моментально теряет это искусствено-радостное настроение, обхватывает себя перебинтованной рукой и закрывает глаза. Как-то весь сгорбливается и затягивается сигаретой. Месяц назад он подвёз Брука из Бартса. Месяц назад смотрел в глаза живого брата и не видел в них ни-че-го. Как можно описать, как передать это ощущение? Как это всё объяснить Себастиану? Как можно бояться и воспринимать всерьёз подобный прогноз, если ты и так давно умер? Или не жил вообще.

Он выдыхает последнюю порцию дыма и тушит о сигарету о перила, отбрасывая потом бычок одним движением указательного пальца. Это странное и непривычное ощущение, которому он не знает названия - ему стыдно. Джеймс ощущает вину перед своим телохранителем за такое откровенное наплевательство, за то, что он старательно и целенаправленно сводит на нет все отчаянные попытки Морана спасти его от самого себя. Увы, бравый полковник не знает, что сражается, ко всему прочему, ещё и с призраками прошлого, против которых у него фактически нет ни каких шансов.
- Сэб, - негромко зовёт его брюнет и утыкается макушкой виновато опущенной головы снайперу куда-то в район лопаток.
К его собственному удивлению Моран разворачивается и обнимает Джеймса за плечи, взъерошивает ему волосы и невыносимо тяжело вздыхает.

Возможно ли спасти человека, который так отчаянно этого не хочет?


- А доставать штопор будет так же больно?

Полнящийся истеричными нотками вопрос Джима вырывает его из пелены воспоминаний и рефлексии. Младший смотрит на заходящегося в смехе брата и мысленно прост Себастиана поторопиться.

- Я не знаю, Джим, - говорит он медленно и серьёзно, хватая его за руку, которой тот машет и прижимая её к коленям, чтобы успокоить. - К тому моменту я отключился. Моран нашёл меня через пару часов.. Говорит, повезло, и крови я потерял недостаточно, чтобы сдохнуть. Но всё равно несколько дней провалялся с капельницей, - младший замолкает и несколько секунд смотрит на близнеца очень сосредоточенно, строя прогнозы и оценивая состояния. - Я дам тебе обезболивающее. И нам нужен тот коагулянт. Я быстро. Старайся поменьше двигаться.

Джеймс понимает, что снова придётся отлучиться. Пара секунд, минута-полторы, может быть. Но на этой дистанции, в этом состоянии считается уже каждая доля, каждое мгновение. Любое промедление и заминка могут сыграть с ними, двумя свихнувшимися на симметрии и крови идиотами, очень злую ироничную шутку.

- Слушай мой голос, - неожиданно тихо говорит Джеймс, всё ещё вслух. Вслух сейчас лучше - это заставит Джима быть в сознании и концентрироваться. И, возможно, позволит им обоим выиграть ещё немного времени у биологии и вселенной. Но вот незадача - он не знает, что говорить.

And it will take a little bit of extra time
To make it shine, to make it shine.
And it will take a little bit of extra care
To bring it where you think it's there


Тогда даже неожиданно для себя самого он делает это снова. Сначала совсем тихо, едва-едва слышно, тоскливо и грустно, но потом всё более смело и ровно Джеймс Мориарти выводит для брата ещё одну песню. И снова о них. Снова.. о себе самом. И в тексте - и в прямом, и затерянном где-то меж строк и букв смысле, и в мелодии, и тональности есть всё. Вся его тонкая и холодная, как лезвие скальпеля боль, всё его отчаяние, вся его тоска.

And there's no one else around
This is what I've found


Он всё ещё сидит перед Джимом, на сего собственном колене, добиваясь не столько реакции, сколько внимания. Чтобы брат зафиксировал сначала взгляд, а потом и всё остальное своё внимание на нём. На звучании его голоса и переливающихся словах. Хорошо, если он будет понимать, но это не обязательно. Главное - чтобы он держался за эту вьющуюся в густом воздухе ванной песню, словно за путеводную нить, и просто дождался его возвращения с кухни. Потом будет укол и ещё немного боли. И скоро, совсем и очень скоро должен приехать Себастиан. Он гораздо лучше Джеймса знает, что надо делать.

Anyone you see
Anyone you meet
Some one at your feet


Младший как-то рефлекторно сжимает джимовы пальцы и привстаёт, чтобы затем попятиться назад, ни на мгновение не замолкая.

Anyone could be that one
Anyone you know
Anywhere you go
Some one in a show.
Could be that one


Дойдя до дверного проёма, он разворачивается и почти бежит на кухню - торопится, но не может слишком сильно сбивать дыхание и звучание голоса с нужного настроения и ритма. Конечно, сейчас он не видит его, но надеется, что ощущения его не подводят, и Джим действительно слушает. По крайне мере, очень старается так или иначе.

And it will take a little less than all you've got
To get a shot, get a shot
And it will take a little bit of extra care
To bring it where you think it's there


Половицы находятся достаточно быстро. Джеймс не медлит и не церемонится, вырывая те с насиженных мест и выковыривая частично рюкзак - ровно на столько, чтобы получить доступ к молнии и пробраться затем внутрь. Пальцы слегка дрожат и не желают слушаться. Так всегда бывает, когда просто торопишься, а тут всё ещё и усугубляет стремительно утекающее время.

Everywhere you look
Pages of a book
All the years it took
Everything got you down


На него самого собственное пение действует слегка отупляюще, будто гипнотизирует. Он вспоминает все свои ощущения, всё отчаяние и пустоту. Всю бессмысленность его ожиданий, его знаний и веры, его картины мира, на которую Джим однажды лёгким размашистым движением вылил кислоту. Это провоцирует апатию и заторможенность - руки опускаются, он становится медленным. Зачем это всё? Джим ведь только сейчас такой - ради собственных ощущений и безопасности. А стоит ему ожить и оправиться, всё вернётся на круги своя снова. И брат снова перестанет его замечать, воспринимая как данность, что-то постоянное и не до конца живое.

And it will take a little while to get back home
The road is long, the road is long
And it will take a little work to get it back
To mend the cracks, to bridge the gaps


Он с трудом заставляет себя повысить голос, когда поёт о дырах и трещинах. Джеймс давно перестал верить в то, что это когда-то случится с ним, что это возможно. Он слишком поломанный, а дыры между ним и Джимом столь огромны и многочисленны, что почти слились в один бескрайний простор пустого космоса.

Anyone you see
Could be the one
Anyone you meet
Could be that one
Some one at your feet
Could feel the same
Maybe you'd complete
Could share your name


Младший помнит тот день. Помнит ту хаотичную и живую Вселенную. Он помнит звёзды у Джима в волосах и их искрящуюся пыль, оседающую ему на губы. Помнит так, будто это было только вчера и вместе с тем никогда не было. Он помнит сладкий вкус мимолётной близости и неподдельную отравляющую горечь осознания грядущей потери. Он знал, что Джим не будет его. Знал весь этот морок развеется, оставив после себя опустошение. Знал, что не будет жалеть ни об одном мгновении.

Чего он не знал, это что оно так ему аукнется. Что будет так больно. 

Holding out for used
Broken up and bruised
Losable to lose


И всё же он заставляет себя двигаться и идти обратно. Заставляет вернуться в ванную со всеми добытыми медикаментами и снова присесть рядом.

Anywhere you go
Anyone you know
Think it doesn't show
Everybody knows
Anyone you meet
Maybe down the street
Some one at you feet..

[AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA][SGN]. . . . . . .[/SGN]

+1

23

Если стараться дышать чуть медленнее и размереннее, то есть вероятность не провалиться в вязкое и липкое забытье.
Если сжать пальцы Джеймса в своих, то можно выиграть немного времени и пробыть в относительном сознании  чуть дольше.
А если сосредоточиться на его голосе, то, кажется, что и боль немного притупляется, отходит на второй план и теряет часть своих острых и едких красок.

И Джим слушает. Цепляется всеми органами восприятия, цепляется за этот голос и взгляд и впитывает тепло брата.
Пусть и хочется завернуться в эту боль, как в тяжелый шерстяной плед, укрыться в нем с головой и, наконец, закрыть глаза.

Но Джим отчаянно этому противится. Потому что Джеймс сказал, что ему нужно видеть его глаза.
И поэтому Мориарти-старший неотрывно смотрит на близнеца, пусть моментами изображение так и норовит растерять всю резкость, пусть с каждой минутой удерживать голову прямо получается все хуже.
А еще Джеймс теплый. И хоть он сейчас всего лишь сжимает его руку в своей, но Джиму этого достаточно для того, чтобы не начать трястись в ознобе.
И пускай боль никуда не делась, пускай она все еще мерцает яркими сигнальными вспышками, настойчиво напоминая о себе каждую секунду, но так ее переносить намного легче.

А потом в голову врывается голос Джеймса, и Джим чувствует, как от этих прорвавшихся ноток все внутри скручивается в тугую болезненную петлю.
И всего лишь одно-единственное имя запускает в голове ретроспективу воспоминаний. Воспоминаний, которые, кажется, были в какой-то другой жизни.
Но были. И сейчас вспыхивают в сознании яркими багровыми оттенками.

- Бойл, - одними губами произносит Джим, застывшим взглядом всматриваясь в лицо Джеймса.
И ему кажется, что он снова, как тогда, сжимает в своей левой ладони пистолет - пальцы рефлекторно дергаются, и Мориарти-старший морщится от волны боли прокатившейся, кажется, по всему телу.

Он помнит.
Помнит стрихнин в яблоке и запах вареного картофеля. Помнит периодическое шипение старенького радио и стук в дверь. Помнит удар и боль в скуле.
Помнит, как чужая кровь стекала густыми маслянистыми подтеками и что ее было чертовски много. Своя же собственная кровь и своей-то не ощущается - хоть ей и залит почти весь пол в ванной.

А еще помнит, как не-выстрелил в брата - хоть и рука в этот момент не дрожала.
Однако он все равно бы это не сделал.

Зато потом решился - но уже на другой выстрел.

Джим как-то судорожно и рвано выдыхает - и несколько секунд после вдохнуть получается с большим трудом.
Чужая кровь была маслянистой и густой, а своя собственная напоминает какой-то разбавленный клюквенный сок. На кончике языка расцветает кисловатый привкус, и Джим по инерции тяжело сглатывает - во рту совсем пересохло.

А Джеймс продолжает говорить - про рисперидон, про Морана, про то, что нужно сделать укол обезболивающего, и Джим лишь мысленно просит его не останавливаться и, пожалуйста, продолжай, Джимбо, не замолкай, прошу тебя.
Потому что когда наступает тишина, на ухо начинает нашептывать боль. Ее тогда станет чересчур много, и Джим уже не сможет ей сопротивляться, хоть он и та еще упрямая зараза.

Джеймс говорит про обезболивающее, и Мориарти-старший понимает, что тот сейчас снова уйдет. Пусть всего лишь до кухни и обратно, но почему-то эта мысль вбрасывает порцию паники по венам, и Джим невольно дергается, слабо мотая головой - нет, не надо. Зачем куда-то идти, мне ведь уже почти не больно, честное слово.

А потом Джеймс снова начинает петь. Сначала тихо - настолько, что приходится прилагать некоторые усилия, чтобы вслушаться в слова. А потом они словно начинают царапать по оголенным нервам, и Джим чувствует, как к горлу подступает очередной комок слез.
Голос брата - единственная ниточка, за которую он может ухватиться во всей этой круговерти из образов разной степени болезненности. Хочется прижаться лбом к его плечу и замереть в таком состоянии на несколько вечностей. Хочется спрятаться от этой вязкой боли, которая стремительно подступает со всех сторон.
Но Джеймс вдруг встает, все еще продолжая держать его за руку - однако и ее он вскоре отпускает. И в одно мгновение становится вдруг невыносимо холодно - гораздо холоднее, чем было до этого.
Джим как-то резко вздрагивает всем телом, не прекращая сосредоточенно смотреть на брата, попутно вслушиваясь в его голос.

А потом Джеймс и вовсе уходит, оставляя Джима один на один со всеми ощущениями, которые наваливаются вдруг все и сразу, не встречая сопротивления.
Мориарти-старший делает - пытается сделать - глубокий вдох и откидывает голову назад, упираясь затылком в бортик ванной. Перед глазами теперь лишь стерильная белизна потолка - невозмутимая и холодная. Настолько холодная, что пробирает до самых костей.

Приходится прилагать усилия, чтобы заставить свое собственное загнанное дыхание звучать чуть тише - первые несколько секунд Джим слышит лишь его, шумное и сорванное.
А потом с огромным трудом выравнивает его - потому что Джеймс и его голос.
Потому что он попросил его слушать его, несмотря ни на что.
Потому что так легче. И не так больно.

И пусть из уст Джеймса слова песни звучат с невыносимой тоской. Пусть от них все внутри болезненно сжимается и кровоточит сильнее, чем покалеченная ладонь. Пусть собственные слезы скатываются по вискам - но Джиму нужно его слышать.
Чтобы оставаться на плаву, чтобы не провалиться окончательно в развернувшуюся под ногами бездну, хоть до нее и осталось всего лишь каких-то полшага.

Джим не знает, сколько проходит времени. В какой-то момент он все же закрывает глаза я не в силах больше всматриваться в стерильную и монотонную белизну потолка. Веки тяжелеют, и темнота вокруг кажется даже какой-то уютной.

Однако приближение Джеймса Мориарти-старший ощущает чуть ли не кожей.
К тому моменту, когда брат возникает на пороге ванной, изнутри Джим напоминает самому себе огромную кровоточащую рану - слова песни, как пули, прошили насквозь.

Джим чувствует, как Джеймс снова присаживается рядом, но только вот открыть снова глаза получается не сразу. Хочется остаться в этой темноте, зарыться в нее с головой - но Джим делает над собой невыносимое усилие, открывая глаза.
Сфокусироваться не выходит сразу, но Мориарти-старший выдыхает почти облегченно, когда понимает, что брат снова здесь.

- Что, Джимбо, поиграем в доктора? - тихо спрашивает Джим, тут же срываясь на хрипловатый и почти каркающий смех - слишком неуместно и нелепо звучит эта фраза, но он сам уже себя не особо контролирует.
И потому позволяет себе не сдерживаться. Ему можно - в таком-то состоянии.

Джим медленно протягивает руку, касаясь кончиками пальцев подбородка Джеймса и ведя ими выше, очерчивая линию челюсти как-то очень осторожно, будто бы брат вот-вот может рассыпаться и исчезнуть.
А затем не без труда Джим подается чуть вперед, чтобы быть ближе - и прижимается щекой к щеке Джеймса.

И пусть в ушах сейчас бешено стучит пульс, пусть дыхание сжимается в тисках где-то в солнечном сплетении - но Джим ловит эти несколько секунд, впитывает это прикосновение себе под кожу, выдыхая почти облегченно.

- Сделай уже этот укол, Джеймс, - тихо шепчет он, зная, что брат его все равно услышит.

Я хочу чувствовать тебя, а не это.

[NIC]Jim Moriarty[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/lSyqpyM.png[/AVA]
[SGN]

Break involuntary ties
A secret so the spies
Could never find us out

Stay for as long as you have time
So the mess that we'll become
Leaves something to talk about

https://68.media.tumblr.com/c3cd189c1d490af67ebade96ee563897/tumblr_of5y47aIBB1s9wj6io5_r3_250.gif

[/SGN]

+1

24

.
   Ты поёшь ему о сокровенном, чтобы он не замёрз и не затерялся в незнакомой и чуждой для него ледяной пустыне. Он же в ответ идиотски шутит и смеётся тебе в лицо.

   Но Джеймс чуть улыбается, глядя на эту вычурную, слишком детализированную, слишком реальную картину – потому что таков он, его Джим. Далёкий, невосприимчивый, колкий. Никогда не отвечающий на оброненную нежность и искренность хотя бы чем-то отдалённо похожим. Он привык к такому брату и сейчас, в этой нервозной обстановке с висящими в воздухе янтарными капельками паники, это его поведение действует на удивление успокаивающе. Хоть что-то не изменилось. Осталось константой. Можно сколько угодно хоть ножом, хоть столь любимым ими когда-то скальпелем вскрывать себя перед Джимом, выдавая и обнажая всё, он останется таким же слепым и глухим, сосредоточенным на себе.

   Джеймсу больно, а по щеке неуловимо быстро сбегает слеза, но он улыбается. Пусть и лишь уголком рта, и этот уголок больше опущен вниз, но эта боль – знакомая. Она – как старая подруга, как неотделимая часть его и их прошлого.

   А потом холодные пальцы снова касаются его и ведут по лицу, и вот это – уже что-то новое, необычное, обескураживающее. Младший замирает, неотрывно глядя на брата, глядя чуть иначе – "Что ты делаешь?". Оно другое, странное, непривычное, но оно не пугает, скорее заманивает и возбуждает интерес. И где-то глубоко-глубоко под ним - еле ощущаемое сомнение.

   Джим не без видимого усилия подаётся ещё вперёд и прижимается к нему своей щекой, заставляя Джеймса чуть вздрогнуть – от низкой температуры его тела ничуть не меньше, чем от неожиданности. Он вздрагивает и замирает, тупо и отрешённо глядя в стенку ванной за спиной брата. Он знает, что нельзя терять время, что уже пора торопиться, но он не хочет разрушать этот неожиданный порыв брата, не хочет спугнуть и потерять это настроение, это ощущение тянущегося к нему Джима. Он знает, что это опасно и обманчиво. Что поддаваться этому ни в коем случае нельзя, но и разорвать этот контакт никаких сил во вселенной не хватает.

   Шёпот брата едва различим и больше похож на шелест листвы летом, но Джеймс не столько слышит его, сколько чувствует всем естеством, воспринимая его слова даже кожей. Звучание собственного полного имени кажется странным и настолько выбивающимся из общей атмосферы, что почти действует как сигнал тревоги, активируя все его рефлексы. Он как будто в один момент весь собирается в маленький защитный комок, готовый дать быстрый отпор любой вздумавшей его атаковать вещи.

   Я хочу чувствовать тебя, а не это.

   Любой ли?

http://sd.uploads.ru/ELfkT.jpg


   Его глаза расширяются и перестают моргать, взгляд стекленеет, а дыхание практически останавливается. На краткий миг застывает само время, вся вселенная замирает и с секунду звенит тонким стеклом, грозящим разлететься на миллиарды осколков.

   Через полторы Джеймс оживает и чуть поворачивает голову, так, чтобы своим носом касаться братской щеки. Это может быть ловушкой. С пять лет назад он был бы абсолютно уверен, что это она и есть. Джим слишком хорошо его знает, знает даже лучше, чем он сам себя. И умело пользуется этими знаниями и всеми слабыми местами младшего близнеца, филигранно манипулируя его поведением в угоду собственного интереса. И он совершенно не удивится, если и сейчас происходит то же самое. Джим – всегда Джим.

   Но Джеймс всё же касается его щеки носом – Чего же ты хочешь? Какой реакции ждёшь? А потом ему на ум приходит нечто совершенно иное, даже отдалённо не напоминающее здравое поведение человека в его положении. Они – Мориарти, это их суть, и она превалирует всегда, даже если на краткие мгновения и скрывается под покровом адекватности и обычности, рано или поздно всплывает наружу всё равно.

   Поэтому он и сам пододвигается ближе, почти прижимаясь к Джиму вплотную, касается пальцами здоровой руки его скул, а потом заводит руку назад, теперь забираясь пальцами в волосы. Сжимает их и сильнее поворачивает голову, чтобы добраться до его губ и поцеловать. Уверенно и нагло, медленно и глубоко, как будто он пытался забрать этим поцелуем у Джима всё, до чего мог дотянуться.. и отдать взамен своё собственное тепло.

   Разумеется, анестезия из него весьма так себе, но и болевой порог у них всегда был значительно выше обычного. А ему самому, Джеймсу, никто никаких обезболивающих не давал. Поэтому, не разрывая поцелуй и не нарушая ритма, он сильнее прижимает близнеца к бортику, а второй, повреждённой рукой медленно обхватывает рукоять штопора и совершает первый обратный проворот.

   Джим всхлипывает и ожидаемо дёргается, но брат держит его всем телом и дополнительно – запутавшейся в его волосах здоровой рукой.

   Потерпи ещё немного. Совсем чуть-чуть.

   Джеймсу не надо смотреть на процесс постоянно – одного изначального взгляда достаточно, всё остальное рисует его гиперподвижное воображение, живо выстраивая даже перед закрытыми глазами трёхмерную модель кисти и торчащего из неё инородного тела. Разум сам подсказывает оптимальную скорость вращения и тяги, наклон движений и их эффективность. Его собственная левая рука ещё не зажила и всё больше воспаляется снова – он чувствует, как по ладони вниз бежит сукровица, чувствует набирающую остроту, но пока всё ещё тупо пульсирующую боль во всей кисти, но так надо. Так должно быть. И он терпит тоже.

   Мгновения капают, как стекающая по бледному тонкому запястью кровь. Она уже не бежит струйками из-за наложенного жгута, но всё ещё опасно сочится из всё больше открывающейся раны. Джеймс знает, что делать на короткой дистанции – остановить её совсем, наложить повязку, дать обезболивающего и противовоспалительного. А потом Моран привезёт врача, если тот действительно понадобится. Его брат потерял много крови, но в свои худшие дни они и не из такого восстанавливались, хорошо для себя уяснив, что по какой-то парадоксальной причине их, Мориарти, не так-то легко убить.

   Штопор падает на пол с оглушающим металлическим звоном, а затем откатывается в сторону, царапая этим звуком барабанные перепонки и заставляя морщиться, отчаянно желая всё бросить и заткнуть уши. Джеймс резко дёргает за завязки футболки-жгута и распутывает его. Тянет брата за руку и укладывает кровоточащую продырявленную ладонь на ещё чистое полотенце на полу, сверху заворачивает ещё одним и придавливает к плитке коленом. Джим бы, наверное, кричал, если бы были силы, но только впивается ногтями второй руки ему в кожу – защитной ткани футболки-то на нём теперь нет.  Не обращая на это всё внимания, он выворачивает походную аптечку Себастиана, чтобы безошибочно и быстро выбрать во всём этом хламе гемостатик в упаковке для точечного введения, а затем и соответствующий бинт.

   Резко втянув ноздрями воздух и так же выдохнув, он убирает колено и сдёргивает полотенце, протирает рану смоченным в антисептике тампоном – от краёв наружу – пропитывает снова выступившую кровь, убеждается, что полотенце не оставило в ране ненужных следов, и второй рукой засыпает туда порошок Целокса. Для закупорки раны содержимого "шприца" должно хватить, но Джеймс на этом не останавливается, плотно заматывая брату руку бинтом с теми же гранулами, того же производства. Он часто видел, как этими вещами пользуется его полковник в отставке. Те эффективно и не единожды спасали ему самому и его ребятам жизнь, а потому прочно засели в категориях "жизненно важное" и "обязательное", а в походную аптечку перекочевали в связи с укрепившейся у Джеймса тенденцией калечить себя.

   Но после случая со штопором он на удивление не выкидывал больше ничего подобного, ничего сравнимого по эффекту и последствиям. И вот Целокс всё же пригодился снова. Ну а теперь – младший притягивает к себе и обнимает замолкшего и согнувшегося пополам Джима, гладит его по плечам и коротко целует в макушку – можно и тот обезболивающий укол.

   So how do you like my pain, brother?..
[AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA][SGN]. . . . . . .
You might need some honest words to heal
You might need some honest words
So I'll say them..
Oh Lord knows why..

__
Cause I'm Made
Of The Same
As You're Made
[/SGN]

+1

25

Все происходит слишком быстро.
Или просто Джим уже окончательно растерял всякое адекватное ощущение времени и теперь завис где-то посредине болезненного вакуума. И все, что ему остается - это отчаянно цепляться за Джеймса.
Чтобы не пропасть окончательно. Не сгинуть в этом колком ледяном безвременье. Брат теплый - и он рядом, даже несмотря на то, что сейчас Джим ощущает себя оторванным от окружающей реальности чуть более, чем полностью.

Но все происходит слишком быстро.
Сначала мерцает тонкая и почти незаметная нить напряжения, а потом Джеймса становится как будто бы слишком много - но все равно н е д о с т а т о ч н о. Он прижимается к нему вплотную, чуть ли не с головой укрывая Джима своим теплом - да так, что Мориарти-старший почти теряется.
Все происходит слишком быстро, но все это Джим наблюдает как будто бы со стороны и в замедленной съемке.

То, как Джеймс касается пальцами его щеки.
То, как забирается пальцами в волосы, вызывая этим колкую волну мурашек от затылка и ниже.
То, как их губы сталкиваются в поцелуе - пускай Джим в этот момент едва ли не вздрагивает всем телом от неожиданности, но это именно то, что он подсознательно хотел все это время.

Почувствовать Джеймса, а не эту боль и затягивающий с головой холод.
Брата становится слишком много - но это именно то, что нужно Джиму сейчас.

И потом время останавливается вовсе, и вся Вселенная замирает тоже, звеня своими тонкими гранями и перемигиваясь остриями созвездий.
Мориарти-старший отвечает брату с не меньшим пылом, хоть его движения все же заторможены.

А потом он чувствует.
Новая вспышка боли. Кажется, в десятки раз сильнее предыдущей - но она теперь звучит как будто бы фоном, как аккомпанемент всему этому безумию. Она больше не главная героиня этого действа, а всего лишь где-то там, на подхвате.
Но Джиму все равно больнобольнобольно - он дергается в рефлекторной попытке вырваться, чувствуя, как под крепко зажмуренными веками собираются слезы. Джеймс держит его крепко, не дает отстраниться - как и не дает боли прорваться на передний план. И Джим отчаянно пытается сосредоточиться на ощущении губ брата, раствориться в этом.

Наверное, он тоже окончательно поехал крышей во время этого испытания болью.
Возможно, это всего лишь шок, и он, так или иначе, пройдет.
Или, быть может, Джим всегда был таким - поехавшим в своей собственной манере, а показная адекватность всегда была лишь умело подобранной маской.

Потому что все это сейчас странным образом возбуждает - даже несмотря на наличие боли, которая перманентно мерцает где-то на заднем плане и ни на секунду не дает забыть о себе.
Это возбуждает - и Джим понимает, что, наверное, в этом концентрированном безумстве и состоят их с Джеймсом отношения.

Ярко. Бешено. Абсолютно и бесповоротно крышесносно.
И Джим, судорожно выдохнув через нос, на несколько секунд перенимает инициативу в поцелуе, прокусывая губу Джеймса до крови в попытке подавить очередной болезненный всхлип.
Металлический и солоноватый привкус на языке ощущается удивительно привычно и по-родному.
Этого тоже чертовски не хватало.

http://i.imgur.com/pVUo2Ry.png


Звон металла по кафелю звучит оглушительно громко и заставляет невольно вздрогнуть.
И время снова приходит в движение - но ощущается как-то вязко и невыносимо тягуче. У Джима как будто бы вдруг сразу не остается совершенно никаких сил ни на что - словно марионетка с перерезанными ниточками, будто бы игрушка, у которой сели батарейки.
Сил хватает только на какие-то поверхностные рефлекторные реакции - по ним одним можно понять, что Мориарти-старший все еще кое-как, но реагирует на окружающую действительность.
Все, что ему остается - это молча наблюдать за манипуляциями Джеймса. Нервными, чуть дерганными, но, тем не менее, собранными.

В воздухе начинает резко пахнуть бинтами и антисептиком. Но Джим уже не в силах даже поморщиться от него - все ресурсы уходят на то, чтобы сидеть более или менее прямо и просто сосредотачивать свое внимание на действиях Джеймса.
Это странным образом успокаивает. И даже отвлекает от пульсирующей боли, к которой примешивается острая реакция на лекарства и антисептик.

А потом Джеймс снова возвращается, притягивая Джима к себе - он не сразу понимает, что все уже относительно, но закончилось. Мориарти-старший прижимается к брату, вновь чувствуя слезы, безотчетно скатывающиеся по щекам - а затем поцелуй в макушку, от которого вдруг отчего-то хочется завыть в голос.

Он не знает точно, сколько они сидят вот так, но спустя какое-то время волна острой боли отступает, оставляя после себя тупую и монотонную, которую можно более или менее переносить.

Maybe this is the pain I needed most, Jimbo

- Знаешь, а мы ведь теперь почти как Иисус. С продырявленными ладонями, - произносит Джим, краешком своего сознания понимая, что говорит не к месту и невпопад, но остановиться не может. Потому что, когда говоришь - не так больно. - Но ты ведь в курсе, что если бы Иисуса на самом деле прибили ладонями к кресту, то он бы долго там не провисел? Кости слишком тонкие… И потому ему, скорее всего, воткнули гвозди в запястья. Но все почему-то начали изображать Христа с продырявленными ладонями… Повелись на красоту образа. В принципе, их можно понять…

Господи, Джимбо, что я несу.

Все это Джим говорит, уткнувшись лбом Джеймсу в изгиб шеи - голос его из-за этого звучит глухо и почти неразборчиво. А мысли перескакивают с одной на другую, не задерживаясь надолго.
Он замолкает, шмыгнув носом, и медленно выдыхает, на ощупь находя руку Джеймса и обхватывая здоровой рукой его запястье.

- Спасибо, - тихо произносит Джим почти неслышным шепотом, сам не понимая до конца, за что именно он сейчас благодарит Джеймса.

Но это и неважно.

И он чуть приподнимает голову, чтобы коснуться губами шеи брата, оставляя на ней поцелуй.
Глаза снова застилает пелена слез, и Джим зажмуривается, прижимаясь щекой к плечу Джеймса.

С п а с и б о.

[NIC]Jim Moriarty[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/lSyqpyM.png[/AVA]
[SGN]

Break involuntary ties
A secret so the spies
Could never find us out

Stay for as long as you have time
So the mess that we'll become
Leaves something to talk about

https://68.media.tumblr.com/c3cd189c1d490af67ebade96ee563897/tumblr_of5y47aIBB1s9wj6io5_r3_250.gif

[/SGN]

0

26

.
   - Ты бредишь, - отзывается младший, чуть улыбаясь уголком губ и успокаивающе поглаживая брата по покрытым полотенцем плечам. – Потерял много крови.. Но это забавно, - он хмыкает и слегка отстраняется, чтобы взъерошить Джиму волосы и взглянуть в глаза. – Теперь у нас у обоих по одной рабочей руке. Не слишком удобное существование, а?

   Но всё же совместное.
   Между ними ничего подобного не было уже очень давно. Возможно, ввёрнутый и во вторую ладонь штопор действительно был для них единственно верным и возможным вариантом. Нужным вариантом. Может, дело в симметрии. Она - как и эти голоса в голове - давно потерянное общее свойство, без которого их тандем, их связь, их общность не могут быть целыми и по-настоящему прочными. А может, дело в этой безрассудной готовности Джима теперь пойти за ним даже на такое, даже рискнуть своей рукой, доверив процесс нестабильному Джеймсу. Быть может, так и должно быть – и продырявленная рука, нескоро, но заживёт, оставив себе на память шрам. И вместе с ней и они сами тоже?

   Внезапный лёгкий поцелуй на шее горит, будто Джим коснулся его кожи вовсе не губами, а раскалённым железом, навсегда отпечатывая там свою метку, как клеймо. Ещё одно в череде многих, коими Джеймс и так незаметно для всех, включая, наверное, и самого старшего брата, покрыт с детства.

   Стук в дверь вызывает у него противоречивые чувства. От смеси облегчения и радости до раздражения и сожаления. Моран сейчас ему очень пригодится и в то же самое время, наверняка, будет мешать им и их ощущению уединённости. Их только формирующемуся и неокрепшему ощущению общности, единения, восстановления. К тому же он не уверен, как Себастиан будет сейчас и вообще взаимодействовать с его близнецом. Видимо, настаёт время узнать ещё и это.

   - Надо открыть, - негромко озвучивает Джеймс очевидное, осторожно выпрямляя брата и помогая ему снова облокотиться о бортик ванной.

   Стирает бегущую по его щеке слезу и на несколько мгновений задерживает коснувшуюся лица Джима руку. Он очень отчётливо понимает, что всё, что происходит сейчас, всё то, как оно происходит сейчас – это скорее исключение из правил. Нежность, осторожность и трепетность, с которой он сейчас ощущает близнеца и хочет его касаться, всё это - ситуативно и имеет такую ценность лишь здесь и сейчас. Потому что то, что между ними всё же, видимо, есть, это искры, молнии и тремор в пальцах, симметричные синяки и порезы на теле, удавка на шее, острая, как бритва, грань.

   Он же диссоциальное чудовище, социопат – этот диагноз ему поставили одним из первых, очень быстро уловив, что Джеймс испытывает трудности в формировании привязанностей и филигранно, очень точно и умело отыгрывает большую часть требуемых и ожидаемых от него эмоций. Хорошо это или плохо, но никто тогда отчего-то не догадался хотя бы взглянуть в сторону его брата-близнеца, чтобы увидеть одну простую истину. Все его возможные привязанности на годы и десятилетия вперёд просто перетянул на себя он, не оставив ничему подобному более места.

   Только в коридоре Мориарти-младший вспоминает, что он без футболки и, скорее всего, перемазан кровью. Но всё это Себастиан Моран уже так или иначе видел, а уж кровью его и подавно не напугать. Так что Джеймс исключительно для порядку сморит в глазок, а потом, на секунду задержав дыхание, открывает двери своему бывшему снайперу, правой руке, телохранителю.. другу.

   - Он жив? – сразу и достаточно резко спрашивает Моран. Фраза слишком короткая и по его тону, да и по виду не понять, какой вариант ответа устроил бы его больше.

   Брюнет коротко кивает и отступает назад, когда как полковник делает шаг внутрь и молча смотрит на своего шефа и подопечного примерно три удара сердца. Потом опускает на пол свою рабочую сумку, в которой обычно таскает набор оружия разной степени летальности, кладёт на неё мотоциклетный шлем и, бережно взяв брюнета за подбородок, заставляет его задрать к свету голову. Раз первая проблема практически отпала, можно приступить к обработке второй.

   - Как давно был приступ? – уже чуть мягче и немного по-деловому осведомляется Себастиан, поворачивая голову Джеймса за подбородок то в одну сторону, то в другую.

   Мориарти смотрит на него почти восторженно – он давно перестал даже пытаться понять, как Морану удаётся столь безошибочно определить наличие у него приступа по одним только глазам. Периодически у него, разумеется, возникает сомнение на этот счёт, и он думает, что Сэб просто слишком хорошо его выучил и элементарно берёт на понт. А Джеймс и не сопротивляется, подыгрывая и впитывая, полностью принимая этот своеобразный вид заботы. Почему-то Морану не всё равно, и в окружившей его атмосфере отсутствия опоры для самоопределения, Мориарти каким-то образом научился это ценить.

   - Час, может быть, полтора-два назад, - послушно отзывается он, не пытаясь юлить или отводить взгляд. Рыжий снайпер заслужил от него хотя бы капельку честности, пусть и так запоздало.

   - И ты не делал укол, - он не спрашивает, а констатирует факт.

   Голос звучит мягко, хоть и не без оттенков строгости и где-то совсем далеко на фоне – разочарования и досады. Себастиан Моран – не самый чувственный и открытый в эмоциональном плане человек. По большому счёту, ещё пару лет назад Джеймс ни за что бы не назвал его вообще эмоциональным. И, может, даже не назвал бы человеком. Конечно, полковник всегда восхищал его своей эффективностью и своеобразной уникальностью, но лишь как превосходный инструмент, образчик искусства. И Моран, будучи всё же личностью неглупой, безошибочно это чувствовал и вёл себя соответствующе, поддерживая образ. Вплоть до того момента, как всё рухнуло. Когда для всей страны, всего мира Мориарти застрелился на крыше, когда империя на тонких нитях дрогнула и Сеть рухнула, оборвалась.

   Они оба в одночасье сменили не только статус с "жив" на "мёртв", но и категорию, растеряв все прежние свойства, мимикрировав.

   Джеймс высвобождает подбородок из длинных пальцев отставного военного и отрицательно мотает головой. Он не будет добавлять или уточнять, что укол он не сделал, потому что Джим спрятал от него лекарство – между полковником и его близнецом и так существует определённая доля напряжения. К тому же, на данном этапе это уже не имеет важности и смысла.

   - Но и приступ вы купировали, - Моран опускает руку, продолжая вглядываться в карие глаза шефа.

   Ирландец в ответ только ведёт плечом – до этого момента он не был уверен, что чернота отступила, выпустив его окончательно из своих когтей. Он ожидал её возвращения в любой момент, не позволяя себе отвлечься или расслабиться. Это было тяжело и в любой другой момент не было бы возможно – в последние годы он чаще отдавался ей полностью, пуская эти состояния на самотёк. А мнению снайпера он доверяет более чем.

   - Выходит, - как-то слишком мягко и без идентифицируемого выражения медленно произносит Себастиан, - он – твой природный рисперидон..

  Джеймс едва заметно хмурится и молчит, виновато глядя на Себастиана.

   Тот очень долго и самоотверженно пытался стать для него чем-то таким. Пытался сдерживать терзающую ирландца дрянь, отгонять её, быть для него своеобразным щитом. Он заботился о нём, выхаживал, кормил и приводил в порядок. Мориарти же в ответ лишь продолжал с удвоенной силой цепляться за своё состояние, пролонгируя и ухудшая его, неизбежно и профессионально превращая их и без того несладкую жизнь в кромешный ад. И вот тут внезапно, после трёхгодичного перерыва и отдыха появляется кто-то третий. Какой-то непонятно откуда взявшийся брат-близнец, и у него в одночасье получается всё.

- Если мне везёт.. – после некоторой заминки то ли соглашается, то ли уточняет ирландец, опуская глаза.

   Моран стягивает плотную кожаную куртку и кивком головы просит проводить его к источнику всех их многолетних проблем. Джим – второй Мориарти – всё ещё сидит на полу возле ванны и, не говоря ни слова, смотрит на них двоих как будто бы чуть обижено снизу вверх. Себастиан запинается лишь на секунду, но потом мотает головой.

   Это какое-то хреново дежа вю. Он всё это уже проходил и даже не единожды. Они действительно так похожи, что на мгновение ему кажется, что это просто плохая шутка, что его босс просто стал плох на столько, что повторил весь процесс. Да и он сам хорош – от общения с его безумием, от слишком частого и близкого нахождения рядом с этой воющей чёрной дырой, его рассудок тоже повредился, и вот теперь он видит это. Точно так же заплутав в укромных закоулках собственного сознания, без надежды обрести спасение и увидеть верный путь.

   Потом он коротко глядит на Джеймса и опускается одно колено перед старшим, чтобы рассмотреть поближе перевязанную руку. Фронт работ в целом не так страшен – привести в порядок ванную, разобраться с этими двумя калеками и, возможно, всё снова сможет войти в норму. Весьма своеобразную. Кардинально новую норму навсегда изменившейся реальности.

   Двое.

   Но ведь когда-то были времена, когда они, почти наверняка жили где-то вместе. У него же самого, пусть и телохранителя, но была своя отдельная квартира. И о двойственности натуры Мориарти он каким-то непостижимым образом даже не подозревал. Было ли это время лучше? Идеальнее? Чего бы он хотел больше – никогда не знать, что Мориарти двое, и чтобы Джеймс так ему и лгал или же вот это – оказаться официально третьим лишним, застряв между молотом и наковальней?

   Удостоверившись в том, что в повязке его всё устраивает и, по крайней мере, на первое время кровь в достаточной мере остановлена, полковник легко, словно бы тот ничего не весит, подхватывает Мориарти-старшего с пола и снова кивает младшему, чтобы тот отвёл его в спальню. На месте уже настаёт его черёд ненадолго запнуться и растеряться – за всё своё время здесь как-то так вышло, что он и не был у Джима в спальне. Осознание этого простого факта резко и болезненно проходится по всем органам чувств, как острый край листа неожиданно, но эффектно разрезает кожу на пальце.

   Сжав кулаки и на мгновение крепко зажмурившись, он проходит к окну и отдёргивает шторы, впуская в укрытую мраком комнату немного света. Находиться здесь ему странно, непривычно, и отдаёт целым спектром всех ранее испытываемых и даже неизвестных ему чувств. Неуместный. Лишний. Чужой. Ошибшийся дверью.

   - Джим, - тихонько окликает его Моран – ему нужно, чтобы ирландец откинул одеяло, и тогда он сам сможет уложить их сегодняшнего подопечного в кровать.

   Имя не то, но Джеймс реагирует скорее на голос и интонации. Его рассудок за прошедшие годы удивительным образом привык слышать Себастиана и отзываться. Без слов уловив смысл просьбы, он расстилает постель и отходит в сторону, предоставляя полковнику пространство для манёвра.

   Уложив одного ирландца, полковник поворачивается ко второму и хмуро вглядывается в столь знакомые черты. Он почти безошибочно считывает с них все те мысли, что терзают его некогда шефа, поэтому просто подходит к нему и тянет за покалеченную руку, чтобы получше рассмотреть. Его надо отвлечь, разбавить, заставить все эти ощущения раствориться в других впечатлениях и мыслях. И продырявленная ладонь в полной мере тому способствует.

   - Творю руку тоже надо обработать, - констатирует Моран, беря Мориарти-младшего за плечи и чуть встряхивая. – Но сперва надо закончить с ним. Ты меня слышишь? – Получив утвердительный кивок, он продолжает. – Принеси из коридора сумку.

   Проводив Джеймса взглядом, Себастиан подходит ко второму брату и садится рядом на кровать. Сморит ещё более хмуро, почти сердито. Оценивающе и осуждающе.

   - Я догадывался, что вы оба чокнутые, - негромко начинает он, - не может один быть настолько поехавший, а второй абсолютно нормальный. – Замолкнув, отставной военный с пару секунд просто смотрит на Джима. Разглядывает его такое знакомое и вместе с тем поразительно чужое лицо и пытается хоть что-то в нём понять. Каков он? Зачем всё это делает? Есть ли у него какие-то мотивы, в отличии от заблудившегося в самом себе Джеймса, кое как державшегося на плаву. Как он мог бросить брата и можно ли на самом деле теперь доверить его ему? Впрочем, времени у него не так много, потому как шеф ушёл не так уж далеко. – Это ведь ты его заставил прокрутить тебе руку. Чего ты добиваешься?
[AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA][SGN]. . . . . . .
You might need some honest words to heal
You might need some honest words
So I'll say them..
Oh Lord knows why..

__
Cause I'm Made
Of The Same
As You're Made
[/SGN]

0

27



Наспех перемотанное скотчем сознание вновь начинает расползаться в разные стороны - и приходится прилагать еще больше усилий, чтобы вслушиваться в голос брата и на самом деле слышать все то, что он говорит.
Но в действительности Джиму достаточно лишь этого взгляда, за который можно уцепиться из последних сил, чтобы не провалиться в черную дыру.

Сегодня всего слишком и чересчур. Слишком много боли, чересчур много прикосновений совершенно разного спектра.
И на фоне всего этого - Джеймс.
Джеймс, которого, наоборот, как будто бы чертовски недостаточно. И хоть боли сейчас слишком много и через край, но брат все равно является центром вселенной.
И так было всегда - даже когда все было окрашено в совершенно иные оттенки, когда они даже не подозревали о том, чем в итоге все это обернется.
Возможно, в какой-то из сотен тысяч параллельных вселенных их вовсе не двое, а один - Джим Мориарти. Одно целое - то, к чему они подсознательно стремились всю свою жизнь.
Быть может, в какой-то вселенной и вовсе нет никакого Джим Мориарти, нет Скуки и бесконечных игр, а есть Ронан и Рейли Лоулесс – и все у них нормально и прекрасно.
Возможно, в какой-то из них Джим застрелился по-настоящему.
А, может, это был вовсе не Джим, а Джеймс?
Или выстрела не было вовсе?

Но, в конечно итоге, все это оказывается не важным.
Потому что есть этот момент, здесь и сейчас. И, Джим, чувствуя пальцы Джеймс в своих волосах, вдруг думает о то, что ни за что не променял бы этот момент ни на какой другой, ни в одной из мириада вселенных.

Стук в дверь доносится до слуха как будто бы с опозданием, заставляя Джима чуть вздрогнуть от неожиданности.
Застарелый рефлекс. К ним никто и никогда не приходил в гости - за исключением единственного косяка с чертовым Бойлом.
А сейчас…

Ты что, позвал его сюда?
Моран. Это может быть только он - больше никто не знает о том, что они сейчас живут здесь, ни одна живая душа.
И все эти три года был только он. А тебя не было - напоминает он самому себе. И уж ты-то точно не имеешь никакого права злиться.
Однако Джим все равно ничего не может с этим поделать. Присутствие и наличие кого-то третьего кажется иррациональным, неправильным и непривычным - прям до зубовного скрежета. Как будто бы битый пиксель на монитор, как пятнышко крови на белоснежно-чистой скатерти, как маленький камушек в ботинке, который ощущаешь при каждом шаге.
Но ты с этим ничего не можешь поделать.

Джим все равно смотрит на брата чуть хмуро и настороженно, но затем взгляд его смягчается, когда Джеймс касается ладонью его щеки прежде, чем скрыться в полумраке коридора. И Мориарти-старший выдыхает, прикрывая глаза и откидываясь затылком на борт ванны, и попутно пытается вслушиваться в звук шагов Джеймса, чтобы продержаться на поверхности еще чуть дольше.

Он жив?

Эту фразу полковника Джим слышит поразительно и невыносимо отчетливо – и понимает, что не в состоянии сдержать хрипловатого смешка.
- Не дождешься, - одними губами произносит он, затем медленно выдыхая сквозь стиснутые зубы. И на какое-то время он теряется в этой круговерти из непрекращающейся боли - теряется настолько, что напрочь теряет связь с реальностью.
Однако присутствие Джеймса ощущается поразительно отчетливо и буквально выдирает Джима из вязкого и мутного забытья. Поначалу слегка размыто, но он видит силуэт двух фигур, одна из которых принадлежит полковнику. Зажмурившись, Мориарти-старший открывает глаза, исподлобья глядя на Джеймса, а затем - на Морана, но уже с куда большей напряженностью во взгляде.
Рефлекторно он чуть сильнее прижимается спиной к борту ванны, когда Себастиан опускается рядом с ним, чтобы осмотреть его ладонь. А Джим в этот момент думает о том, что же творится в этой голове.
Раньше они не пересекались - памятуя печальный опыт взаимодействия Мориарти-старшего с кем бы то ни было их потенциальных кадров, решено было не рисковать, хотя соблазн поиграть с полковником в наперстки был иногда непреодолимым.
Получилось бы его обвести вокруг пальца - так же, как и всех прочих до него? Или же он действительно особенный, которому была бы нипочем даже их с Джеймсом игра в безупречную идентичность?
Кто знает.

А спустя минуту они уже перемещаются в спальню - и Джим, сидя на кровати, едва ли не дрожит от холода, подтягивая колени к груди. И в какой-то момент, когда Себастиан вдруг произносит «Джим», Мориарти-старший по инерции почти откликается, спустя секунду вдруг понимая, что обратились вовсе не к нему.
Да, дорогуша, кажется, кому-то придется переучиваться.

И потом наступает момент, когда Джеймс куда-то уходит - видимо, пара минут реальности вновь выпала из сознания Джима - и они с полковником остаются вдвоем. И даже можно услышать тонкое и звенящее на уровне ультразвука напряжение, искрящее между ними.

- А кто же еще? Он до последнего не хотел этого делать, - так же тихо отвечает Джим на вопрос Себастиана, даже поначалу не узнавая звук своего собственного голоса. Он звучит как-то глуховато и жутко, доносится будто бы из самой грудной клетки - хрипловато и надрывно.
Мориарти-старший всматривается в лицо Морана, всматривается внимательно, практически не мигая. А затем краем глаза замечает сжатые до побелевших костяшек ладони полковника - и не может сдержать кривой усмешки. Он знает - Себастиан бы с радостью предпочел, чтобы Джима не было, чтобы его в принципе никогда не существовало. У них с Мориарти-старшим это взаимно.

И они оба понимают всю неизбежность существования друг друга в жизни Джеймса.
Наверное, в этом они в какой-то степени даже похожи.

Джим с огромным трудом заставляет себя сесть прямо и податься чуть ближе к Себастиану.
От взгляда полковника веет горьковато-соленым морским бризом, а на глубине зрачков плещутся многовековые айсберги. Но Джим все равно смотрит в его глаза прямо и неотрывно, хоть он этого холода уже хлебнул сполна за последние пару часов.

- Тебе все равно не понять, полковник, - вкрадчивым полушепотом добавляет он, чувствуя, как соленые воды Северно-Ледовитого океана едва ли не затапливают легкие. Но Джим все равно смотрит, не отводя взгляда. Смотрит так, будто бы доверяет Себастиану самую свою страшную в мире тайну.

- Но не ищи подвоха там, где его нет. Это, - произносит он, приподнимая свою левую руку на уровень их с Мораном глаз и чувствуя, как та подрагивает от напряжения, - хоть и чертовски больно, но после всего того, что случилось, вряд ли тянет на клятву верности. Но на этот раз я теперь никуда не денусь. Я, может, и последняя сволочь, но точно не идиот, - качает головой Джим, вновь кривя губы в слабой усмешке, и, тяжело сглотнув, медленно опускает руку к себе на колени.

- И я бы с радостью поболтал с тобой еще, но мне кажется, что я вот-вот сблюю тебе на колени. Так что отложим до следующего раза, ладно?
И, за несколько секунд до того, как Джеймс успевает вернуться в комнату, Джим подается совсем близко к Морану, глядя на него каким-то отчасти жутковатым взглядом, и добавляет шепотом:

- И Джим теперь тут я.

[NIC]Jim Moriarty[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/lSyqpyM.png[/AVA]
[SGN]

Break involuntary ties
A secret so the spies
Could never find us out

Stay for as long as you have time
So the mess that we'll become
Leaves something to talk about

https://68.media.tumblr.com/c3cd189c1d490af67ebade96ee563897/tumblr_of5y47aIBB1s9wj6io5_r3_250.gif

[/SGN]

+1

28

.
   Этот Мориарти подаётся вперёд и почти шипит ему в лицо. Возможно, ему кажется, что он делает это быстро и звучит угрожающе, но на самом деле даже движения его заторможены, да и внешний сильно потрёпанный вид не способствует этому впечатлению. Поэтому Моран и не выдерживает – будь на том футболка, он бы схватил Джима за грудки, но за неимением оной приходится вцепиться ему в горло.

   Себастиан хватает и сдавливает его шею несильно, но в достаточной степени, чтобы чётко дать понять свою позицию и намерения – если бы не Джеймс... Полковник смотрит на него с ненавистью совсем другого оттенка и характера. В этой нет искр, игры и связи – в ней решимость и обещание, в ней – настоящее желание сдавить пальцы и отправить невесть откуда выпавшего на его голову двойника его Джима на тот свет. У него нет никакой привязанности, никаких внутренних сдерживающих факторов, никаких тормозов – только одно лишь слово того, кого он все эти годы так отчаянно и самозабвенно защищал. Только это и уже его собственное понимание, что убив эту падаль, он, скорее всего убьёт их двоих.

   - Где ты был со своей верностью, когда он разваливался на части, как замок из высохшего песка.. Джим? – вдруг заговаривает снайпер, и если прошлый раз это имя из его уст звучало совсем иначе – с какими-то едва уловимыми оттенками заботы и бережности, - в этот же он будто выплёвывает его старшему Мориарти в лицо. – Он уже сказал тебе, сколько ему осталось? Сколько продлится это твоё "теперь"?

-х-

   В коридоре царит полумрак, а голоса из спальни кажутся приглушёнными. Но Джеймс и не старается в них вслушиваться – он с некоторой долей с трудом пробивающегося сквозь текущий спектр всех его ощущений удивления вдруг понимает, что верит Себастиану. Верит на столько, чтобы не просто доверить свою жизнь, но и оставить его наедине с Джимом после всего произошедшего и знать, что Моран не открутит ему голову. Он готов доверить ему Джима. Это чувство очень необычно, и Джеймс почти тонет в нём, пока не находит на полу огромную моранову сумку и не приподнимает с неё мотоциклетный шлем.

   Взгляд цепляется за рисунок на нём, и брюнет почти бессознательно прибавляет освещения, чтобы получше тот разглядеть. Рисунок оказывается математической стилизацией изображения тигра, выполненной из геометрических фигур и графиков уравнений – одна из тех вещей, что он намалевал во время своих сеансов арт-терапии на их кухне в перерывах между срывами. Выходит, Себастиан не просто сохранил его, но и перенёс в итоге на свой шлем. В цвете. Бывший криминальный консультант так и стоит несколько мгновений, поражённый и впечатлённый, разглядывая преобразившуюся картинку и пытаясь разобраться в том спектре ощущений, что она вызвала.

   Наверное, впервые в жизни он действительно что-то создал. Что-то не разрушительное, что-то не несущее в себе никакой цели и не имеющее технического назначения. Что-то такое, что кто-то потом взял и оставил себе. Просто так, без слов, без напоминаний, без просьб и навязывания. Бастиан молча украсил его рисунком не что-нибудь, а свой мотоциклетный шлем...

   Это совершенно не укладывается в голове, а потому Джеймс просто держит его обеими руками и улыбается уголками рта, чуть наклоняя голову и касаясь пластиком лба. Затем откладывает средство защиты в сторону, вешает массивную кожанку полковника в шкаф и с видимым усилием берётся за сумку. Одному Богу, пожалуй, известно, чего в ней снайпер с собой натащил.


-х-

   И всё же когда он возвращается в спальню, картинка ему открывается не самая радужная, а слух остро цепляется за отзвуки последних фраз.

   - Сэб.. – чуть укоризненно тихонько произносит Джеймс, стоя почти в самом дверном проёме, но в голосе его звучит невысказанный вопрос "Ну зачем это? Зачем так?"

   Моран отпускает старшего близнеца и почти сразу теряет к нему всяческий интерес, поднимаясь с кровати и подходя к младшему, чтобы принять из его рук сумку и заглянуть в глаза.

   - Мы обсуждали с тобой это тысячу и один раз, - чуть устало, раздражённо и совсем немного капризно продолжает брюнет, выпуская из рук лямку, - Уолтерс сказал – если сохранится динамика и частота. А мы и так сократили с тобой их количество. К тому же – и ты это прекрасно знаешь – они всегда озвучивают тебе самый неблагоприятный прогноз!

   - Знаю, - полковник забирает свою ношу и отставляет в сторону, ближе к кровати, а сам снова поворачивается к Мориарти и осторожно берёт его за плечи, чуть встряхивая. – Вот только я давно заметил, что в твоём случае всегда срабатывает именно это. Ты так отчаянно стараешься, что вся твоя жизнь, Джим – один сплошной неблагоприятный прогноз.

   Себастиан старается звучать мягко, старается дать Мориарти понять, что всё-таки он не один и давным-давно пора перестать так упорно сопротивляться и осознать наконец, что он может быть тоже кому-то дорог. А ещё это странно – разговаривать с ним и постоянно ощущать ещё чьё-то присутствие, кого-то третьего, сверлящего его спину жгучим взглядом таких же карих, как джимовы, глаз. Когда-нибудь, может быть, он привыкнет. Он очень надеется, что Мориарти – оба Мориарти – дадут ему время, дадут ему такую возможность и шанс. Привыкнуть к этой двойственности, привыкнуть к их именам. И этот липкий и тонкий страх, что поселился где-то внутри с того момента в Подземке, - что от него избавятся, что его выбросят, что он всё же лишится присутствия несносного ирландца в своей жизни – имеет, как и он сам, двойственную природу.
   
   - Сколько приступов у тебя было за то время, что ты здесь? – негромко спрашивает Моран.

   - Два или три, - пожимает плечами Джеймс, сбрасывая руки Себастиана и отворачиваясь, а затем отходя чуть в сторону. Ему неприятно об этом говорить – вообще и тем более при брате.

   - Два или три, - эхом отзывается снайпер и оборачивается на Джима, глядя укоризненно. – С ним и всё равно два или три.

   - Оно не может пройти так быстро! – младший Мориарти резко повышает голос и почти срывается на крик, оборачиваясь к ним обоим и всплеснув руками. "Оно не пройдёт никогда", - вторит ему внутренний голос, от звучания которого весь мимолётный пыл и блеск глаз, вся секундой назад вспыхнувшая злость улетучиваются, словно бы их и не было. Он опускает руки и смотрит на них обоих вновь потухшими глазами, в который раз почему-то чувствуя себя виноватым.

   - Я сейчас перевяжу твою ладонь, - после сорокасекундной тишины и замешательства рискует произнести Себастиан.

   Маленькая запинка, а потом он получает в ответ кивок, и Джеймс молча садится на край кровати со свободной стороны, а полковник раскрывает сумку. И первое, что он извлекает из неё – небольшой ярко-синий изотермический контейнер с цифровым индикатором на боку. Джеймс безошибочно узнаёт эту штуку, потому что уже видел её дома – в тот раз, когда он сам прокрутил собственную ладонь, именно в таких вызванный Себастианом доктор привёз им кровь для переливания. Видимо, эта будет из той же партии, раз она подошла ему, значит, подойдёт и брату.

   - Не дёргаяйся, - коротко говорит он Джиму и достаёт вату, спирт и уже знакомый им всем набор для инъекций, из которого ему сейчас особенно пригодится жгут и та самая игла-бабочка для попадания в вену.

   Пара минут, пара таких же коротких указаний-приказов и вот уже красная кровяная нить бежит из пакета по трубочкам и старшему Мориарти в руку, чтобы восполнить серьёзно нарушенный им сегодня кровоток.

   - Уж извини, стойку не взял, - бормочет полковник Моран, привстаёт и укладывает пакет с донорской кровью на широкую спинку кровати прямо у Джима над головой. Затем достаёт полулитровую бутылку воды, откручивает крышку и протягивает ему. – Тебе надо восполнять потерю жидкости и много пить.

   Ещё две бутылки он ставит рядом с тумбочкой на пол. Не то чтобы он считал, что и в их доме мало воды, но проще было закинуть пару бутылей в сумку при сборах, чем постоянно скакать за стаканами здесь ли гонять за ними наверняка находящегося не совсем в себе после произошедшего Джеймса. А ещё – колокольчик. Себастиан извлекает из небольшого кармана в сумке серебристый колокольчик и ставит на тумбочку. Мориарти-младший хорошо помнит и этот небольшой предмет – он нужен был для того, чтобы не кричать через всю квартиру, если что-то понадобится, а взять и позвонить, ведь первое время после всей процедуры достаточно тяжело бывает ходить.

   Достав из своей огромной сумки ещё один свёрток, полковник отодвигает её ногой к дальней стене, а сам оборачивается на Джеймса.

   - Теперь ты, - говорит он так же коротко и без выражения, тоном, не терпящим и не предполагающим даже никаких возражений. Встаёт и выходит из комнаты, направляясь на кухню. – Нам надо поговорить.

   - Прости.. – едва слышно роняет Джеймс, избегая взгляда Джима и встаёт вслед за Мораном.

   Он и сам, пожалуй, толком не знает, за что именно сейчас извиняется.

   То ли за то, что позвал полковника – тот молчаливый вопрос из ванны всё ещё отдаётся эхом в его голове. Ты что, позвал его сюда? – как удар хлыстом, от которого у младшего внутри всё сжалось и скукожилось. В самом деле, что могло бы быть хуже, чем позвать Себастиана Морана в их квартиру, нарушая уединение... Впрочем. так было бы раньше. Эта же квартира даже не была их.
   А полковник был ему нужен, и не только потому что за последние годы Джеймс слишком привык к его присутствию и помощи, но и потому что элементарно не был уверен в чистоте собственного сознания, да и вряд ли бы полноценно справился с приведением всего в порядок, орудуя только одной рукой.

   То ли за то, что был вынужден сейчас снова уйти. Пусть и ненадолго, но оставить его одного со своей продырявленной ладонью и всеми впечатлениями последнего получаса.

   На кухне уже горит яркий свет и из крана бежит вода. На столе разложено полотенце, бинты, антисептики и ещё куча и куча всего, а рядом стоит стакан и лежит таблетка – Джеймс уверен – банального анальгина. Снайпер тянет его за повреждённую руку к раковине и заливает её перекисью, затем подносит ближе к свету, берёт со стола скальпель и, бросив на подопечного многозначительный взгляд, делает на ране надрез.

   Джеймс даже не дёргается. Только резко выпрямляется и втягивает ноздрями воздух, закрывая глаза. Конечно, ему больно, конечно, это ещё и слегка неожиданно, но в целом... В целом эта боль ещё ли уже находится в том диапазоне, который он привык терпеть. Но он открывает чуть подёрнувшиеся поволокой глаза и глубоко дышит ртом, вцепляется пальцами второй руки в морановы мышцы, когда тот чуть раздвигает края раны и выпускает собравшийся под едва стянувшейся кожей желтоватый гной.

   - Если ты не прекратишь это и не дашь руке зажить, это сепсис и ампутация, - тихо-тихо и чуть грозно всё же произносит Себастиан. Он и сам давно перестал понимать, как терпит это всё и сколько ещё сможет выдержать. А самое главное - зачем? Если самому Джиму.. нет Джеймсу всё это время оно не было нужно, то сколько это желание на двоих может заменять он?

   - Я старался её почти не трогать, - чуть ли не шёпотом отзывается Мориарти, разглядывая рыжую макушку склонившегося над его рукой снайпера.

   - Я давал тебе антибиотики. Ты их пил? – следует сразу за этой репликой вопрос, а потом Моран поднимает на него свои чистые голубые глаза, и брюнет автоматически отвечает искренне – мотает головой в знак того, что нет. – Вот и результат.

   Полковник сажает его за стол, укладывает на полотенце незначительно, но всё же кровоточащую руку, разбирает дополнительные инструменты, открывает крышки тюбиков и раскладывает бинт, а потом моет и тщательно отдельным полотенцем вытирает свои собственные руки. Садится напротив и снова берёт ладонь Мориарти.

   Джиму всегда нравился этот процесс – ощущать чужое живое тепло и кожу. Пальцы Морана, скользящие по его запястью, тыльной стороне ладони и по ней самой, колкие прикосновения, мягкие нажатия, редкая грубая сила и невозможная аккуратность. И в довершение всего – его дыхание на воспалённой коже и внимательный, цепкий, иногда тревожный и всегда сосредоточенный взгляд.

   - Можешь это сделать, - вдруг нарушает привычно висящее между ними в такие моменты молчание Себастиан, не поднимая головы и не отвлекаясь от процесса. – Я не укушу.

   - Что - это? – настороженно и чуть резко спрашивает Джеймс, инстинктивно внутренне подбираясь и даже подтягивая ноги.

   - Потрогать волосы, - чуть улыбается снайпер, немного сожалея, что отказывает себе в таком красочном зрелище – Мориарти, которого застали врасплох – только ради того, чтобы дополнительно не смущать его своим взглядом.

   Ирландец замирает на месте, вытаращив на своего телохранителя глаза и отчаянно борясь с желанием отдёрнуть руку. Откуда он знает? Как может знать? Почему и зачем сейчас вдруг решает сказать это? Неужели появление Джима в этом уравнении так отражается на их взаимодействии? К чему это всё? Слишком много вопросов, ответы на которые просто так не найти, а пока Джеймс лишь вспоминает изображение тигра на шлеме и все те разы, когда он действительно хотел зарыться пальцами в эти рыжие пряди, чтобы посмотреть на реакцию их хозяина, чтобы посмотреть на свою, чтобы хоть что-то почувствовать, помимо вечно гудящей внутри пустоты.

   Волосы у Морана неожиданно шелковистые и приятные на ощупь – Мориарти почему-то всегда думал, что те будут жёсткими, как солома, цвет которой они напоминают, и даже, наверное, пахнуть так же. Но всё оказывается иначе, и он даже зарывается пальцами глубже, чуть сжимая пряди и слегка царапая ногтями кожу. Погладить тигра кто же откажется?

   Увлёкшись этим своеобразным занятием, он не замечает, как процедура перевязки подходит к концу, и Себастиан наконец поднимает на него глаза. Джеймс от неожиданности чуть вздрагивает и почти отдёргивает руку, сбрасывая эту завороженность.

   - Я уберу здесь всё и почищу ванну, - нарушает слегка неловкое молчание полковник, вставая из-за стола. – А потом приготовлю ужин – двум калекам вряд ли это будет под силу. Будь с.. братом. В своё время я от тебя почти не отходил.

   - Сэб.. – Мориарти в ответ непонимающе хмурится. – Почему ты всё это делаешь?

   В ответ отставной военный кладёт ему руку на плечо и притягивает ближе, чтобы обнять, как всегда это делал в моменты его слабости, смятения и смущения. А ирландец и не сопротивляется, озадаченный, но всё же привычный к похожему порядку вещей.

   - Самое близкое, что у тебя есть к понятию друга, помнишь? – неторопливо проговаривает Моран, взъерошиваю Джеймсу волосы, а потом отпускает. – Иди.

   И в этот раз Мориарти даже отвечает, коротко, но всё же обнимая этого странного человека, ощутимо и крепче, чем все разы до этого. Уже хотя бы за тот рисунок на шлеме, за то, что он привёз кровь для Джима и теперь, кажется, собирается заботиться о них обоих.

-х-

   В спальне у брата гораздо более темно и даже немного душно. Джеймс тормозит возле самого дверного проёма, остро ощущаю внутреннюю заминку и дискомфорт – войти снова в эту комнату ему немного тяжело и странно. Но он всё же переступает порог и, всё так же стараясь не смотреть на близнеца, проходит к окну и приоткрывает форточку. А потом присаживается на кровать в районе братовых ног и задумчиво смотрит в пол, уложив руку тому на укрытую одеялом лодыжку.

   Он думает о том, что же делать. Решает в уме невыносимо сложную задачку – как дальше быть? Большой палец лежащей на одеяле руки медленно поглаживает через ткань ногу брата, а в голове вьётся клубами отчаянная пустота. Кто он здесь? Каков его статус? Может ли он лечь рядом? И если да, то как – на одеяло или под него, ближе к Джиму? Или просто сидеть на противоположном краю в тишине?

   Опустив на колени глаза, Джеймс понимает, что всё ещё в залитых теперь уже изрядно запёкшейся кровью джинсах и неплохо бы во что-то переодеться. Вот только других своих вещей у него с собой нет. Поэтому он решается встать так же молча и подходит к одному из шкафов. Ему просто даже интересно – сможет ли он угадать, где у Джима лежат домашние брюки – при условии, конечно, что те у него ещё как минимум одни есть.

   Закрыв на пару секунд глаза и вслушавшись в тишину, он открывает всё-таки на авось один ящик.

[AVA]http://s2.uploads.ru/whVxJ.png[/AVA][SGN]. . . . . . .
You might need some honest words to heal
You might need some honest words
So I'll say them..
Oh Lord knows why..

__
Cause I'm Made
Of The Same
As You're Made
[/SGN]

0

29

Джим не успевает толком среагировать - хотя, в его нынешнем состоянии реакция оказывается не самой его сильной стороной. Он успевает лишь чуть дернуться, когда ладонь полковника вдруг обхватывает его горло. Обхватывает крепко и уверенно - на самой грани. Кажется, что еще совсем немного усилий со стороны Морана - и доступ к кислороду будет перекрыт чуть более чем полностью.
Отчего-то находиться в подобном положении оказывается не очень-то комфортно - а, быть может, всему виной пробирающий до костей взгляд полковника и эта жесткая хватка его грубоватых пальцев.
И Мориарти-старший мимолетно думает о том, чувствовал ли так же себя Джеймс, когда пальцы Джима раз за разом обхватывали его горло. Об этом невозможно не думать, будучи схваченным самому.

Что-то опасно сверкает на глубине морановой льдистой синевы - и Джиму на короткое мгновение кажется, что тот в итоге не выдержит и просто свернет ему шею без всяких лишних разговоров. Он почти может уловить, как слегка дергаются пальцы Морана в едва сдерживаемом желании сжать те чуть сильнее, чтобы раз и навсегда покончить со вторым Мориарти, который на деле ничерта не похож на другого.
И потому Джим ждет, задержав дыхание. Ждет с каким-то мазохистским предвкушением.
Чужая неприязнь чувствуется остро и до невероятия отчетливо - возможно потому, что сам Мориарти-старший чувствует по отношению к полковнику совершенно и абсолютно идентичное.

Слова Морана выстреливают, как пули - и задевают так же, попадая в самую цель.
Слишком сосредоточенный на обострившихся ощущениях, Джим в первые несколько секунд не может толком вдуматься в смысл слов, но спустя звенящую вечность, которую отсчитывает сгустившаяся тишина в комнате, до него, наконец, доходит.

Он уже сказал тебе, сколько ему осталось?

На мгновение Джиму кажется, что ему напрочь заложило уши. Что Моран все же сжал пальцы со всей силы и придушил его ко всем чертям.
О чем ты, мать твою? Что ты несешь? - хочется ему сказать, но получается лишь проговорить это все в своей голове. Но вот полковник все равно его не услышит.

- Заткнись, - только и может выдавить из себя Джим, выдавить каким-то сорванным и хрипловатым шепотом, который он сам почти не различает среди гула собственного пульса в ушах.
Но вот голос вошедшего в комнату Джеймса он вдруг слышит отчетливо и ясно - и тут же взгляд устремляется в сторону входной двери. Джим даже не осознает сразу, что его горло больше не стискивают пальцы - но однако же фантомное ощущение хватки Морана остается еще некоторое время.

Джимбо, о чем он говорит? Почему ты мне ничего не сказал? Какой к чертям Уолтерс?

И он смотрит на Джеймса, не отводя глаз, а тот будто бы старательно избегает встречаться с ним взглядами - а Моран все что-то говоритговоритговорит, и Джим хочет, чтобы он, наконец, замолчал, а лучше бы исчез куда-нибудь подальше.
Потому что из-за него брат его не слышит, потому что из-за Моран все как-то не так.
А, может, тот наоборот расставляет все по местам - именно так, как оно и должно быть.
В конце концов, после всего того, что произошло, Джим заслуживает только такого обращения.

Однако взгляд полковника, направленный в его сторону, вновь заставляет Мориарти-старшего внутренне ощетиниться и сверкнуть глазами в ответ - и он уже даже открывает рот, чтобы ответить Морану…
Но голос Джеймса врывается между ними, заставляя их обоих едва ли не вздрогнуть.

И в один момент все становится неважным - потому что от потухшего и какого-то потерянного взгляда брата все внутри невыносимо сжимается. И Джим сам опускает голову вниз, зажмуриваясь и судорожно выдыхая.
Оно не пройдет никогда - слышит он в голове голос Джеймса, хотя тот вовсе и не обращался к нему. Однако Джим все равно слышит этот сорванный голос с какой-то обреченной и отчаянной интонацией.

Но ответить ничего не может.
Ничего, кроме сдавленного Не говори так, Джимбо, которое даже в его голове звучит как-то сдавленно и неубедительно.

А потом вокруг него начинает что-то происходить, но к тому моменту Джим теряет всякое ощущение пространства и себя в нем - даже боль чувствуется как-то отдаленно.
А, быть может, он просто устал ее чувствовать настолько, что уже и не воспринимает вовсе.

Тихое Прости звучит как шелест листвы, но оно и заставляет Мориарти-старшего выйти из этого состояния оцепенения .
И он поднимает взгляд, которым до этого невидяще сверлил половицы, но лишь цепляется за спину Джеймса, когда тот уже выходит из комнаты.

Сразу становится как-то слишком тихо. Тишина бьет по ушам, а тело будто бы разом становится ватным и непослушным - и Джиму буквально приходится почти стечь на спину.
Он сразу же закрывает глаза, для надежности еще и прикрывая их рукой - чтобы только не начать всматриваться в этот сероватый и бессмысленный потолок, от которого Мориарти-старшего уже порядком подташнивает.
Джим слышит отзвуки голосов где-то в отдалении, но едва ли может различить хотя бы одно слово - да и все воспринимается как-то заторможено и размыто.

Прости все еще раздается тихими отголосками эха, слегка царапает подкорку - и Джим, отняв руку от лица, зажмуривается сильнее, чувствуя, как щеки и виски обжигают дорожки слез. Но с этим он не может ничего поделать - в его нынешнем состоянии что-либо контролировать и сдерживать в себе получается с преогромным трудом.
Холодно. Джим, все так же не глядя, подтягивает одеяло выше - кто и когда успел его укрыть? - и делает глубокий и немного судорожный вдох полной грудью.

Он не засыпает, а как будто бы проваливается в какую-то черную дыру.
Джим не знает точно, сколько успевает пройти времени, но присутствие Джеймса ощущается настолько отчетливо, что сразу вытаскивает Мориарти-старшего из этого вязкого забытья.
Он приходит в себя, чувствуя, что холод хоть и никуда не делся, но, по крайней мере, стал не таким пронизывающим. Джим приходит в себя, но не спешит открывать глаза и хоть как-то подавать вид, что он более или менее осознает окружающую действительность - будто бы боится спугнуть Джеймса.
Мориарти-старший чувствует легкий порыв ветра из приоткрытой форточки, который заставляет слегка поежиться. Чувствует, как брат присаживается на кровать - а потом его лодыжки осторожно касается ладонь брата, которая ощущается теплой даже через одеяло.
И в ту же секунду Джим чувствует стойкое желание уткнуться носом Джеймсу в шею - так же, как и совсем недавно, там, в ванной. И бороться с этим желанием ему совершенно не хочется.

А потом ладонь пропадает - и Мориарти-старший улавливает тихий звук шагов, а после - шорох выдвигаемых ящиков шкафа. И отчего-то становится невероятно уютно от этих обычных и совершенно незамысловатых звуков, на которые в обычной жизни никто и никогда не обращает внимания. Но Джим сейчас вслушивается в них слишком внимательно, а потом все же поворачивает голову в сторону источника звука, открывая глаза.
Сфокусироваться отчего-то получается не сразу, но взгляд цепляется за растрепанные волосы на затылке Джеймса - и с несколько секунд Джим просто наблюдает за тем, как брат роется в ящике и что-то там ищет.

Ему хочется повернуться на бок и лечь как-нибудь поудобнее, но в его нынешнем состоянии это едва ли представляется возможным - Джим опускает взгляд на свою руку с воткнутым в нее катетером и прослеживает ведущую наверх трубку.

- Неужели из меня так много вытекло крови? - он вдруг запоздало понимает, что произнес это хоть и тихо, но вслух - потому что Джеймс вдруг резко оборачивается, встречаясь с ним взглядом и прижимая к груди еще одну пару домашних штанов, практически идентичных тем, в которых был сам Джим.
Ему ужасно хочется таки расспросить Джеймса - о том, что сказал Моран; о том, кто такой Уолтерс и, если это доктор, то что именно тот ему диагностировал…
Но одновременно с этим он понимает, что они оба жутко устали за этот день и им нужно хоть немного времени на передышку.
Джим решает, что расспросит обо всем Джеймса потом. Или вовсе не будет ничего спрашивать.
В конце концов, теперь все это неважно. И эти приступы когда-нибудь обязательно прекратятся.

В коридоре слышатся шаги - Моран - и это тоже странным образом добавляет толику уюта, хоть все еще и ощущается до жути странно. Третий никогда не присутствовал в их жизни, а если такие и появлялись, то были мимолетными и обычно не жили долго.
Видимо, теперь все поменяется.

Сглотнув вязкую слюну, с пару секунд Джим смотрит на брата, а затем, наконец, произносит - и голос его звучит как-то хрипло, будто он не говорил как минимум неделю:

- Ляжешь со мной? Хотя, мы тогда рискнем замерзнуть оба.

[NIC]Jim Moriarty[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/lSyqpyM.png[/AVA]
[SGN]

Break involuntary ties
A secret so the spies
Could never find us out

Stay for as long as you have time
So the mess that we'll become
Leaves something to talk about

https://68.media.tumblr.com/c3cd189c1d490af67ebade96ee563897/tumblr_of5y47aIBB1s9wj6io5_r3_250.gif

[/SGN]

+1

30

Первым он открывает средний ящик, но нет - в нём всё-таки футболки и прочая более существенная и чаще сменяемая лабуда. Значит, ниже. Джеймс опускает здоровую руку и тянет за фигурную висящую ручку выдвижного ящика. Носки, нижнее бельё и, наконец-то, как раз то, что он и ищет - домашние трикотажные брюки всех расцветок и фасонов. Если кто-то думал, что по собственной квартире Мориарти тоже вышагивает в Westwood, он глубоко заблуждается.

   Младший близнец как-то незаметно для себя совершенно отключается от внешнего мира, а потому внезапно прозвучавший шёпот брата застаёт его врасплох. Он почти подпрыгивает и резко оборачивается к Джиму, автоматически прижав к груди брюки, за которыми полез в шкафы. Выглядит при этом так, будто его застукали за каким-то жутко постыдным воровством, например, попыткой стащить сладость из банки с печеньем до обеда. Что-то жутко простое и банальное, обыденное до зубных колик, но такое, какого в его жизни на самом деле, конечно, никогда не было.

   С пару мгновений они молча смотрят друг на друга, а потом старший близнец решается надорвать тишину снова. Упоминание холода заставляет Джеймса бросить взгляд на приоткрытое окно и почти шлёпнуть себя по лбу - ну, конечно, потеря крови. Он оживает, кидает на край кровати добытые брюки и снова плотно прикрывает створку, не торопясь, впрочем, затем обернуться.

   Он глядит в окно на небольшую лондонскую улицу, спокойную и тихую даже в дневные часы. С размеренной жизнью десятков обычных, ничем не примечательных людей, которых они раньше и за людей особо не считали. Разменный материал, наполнение, инструменты. Всё то, что мешается под ногами, чем можно управлять, что можно сталкивать. Марионетки и игрушки, маленькие мушки на ниточках их филигранно сплетённой Сети. Стали ли они восприниматься по-другому? Сейчас, когда эта самая Сеть почти растворилась, когда связи истончились или оборваны, когда всё уснуло, ушло в стазис, да и сам Джеймс.. и Джим перестали быть кукловодами. Перестали устраивать друг другу занимательные спектакли, соревнуясь друг с другом, кто больше народу привлечёт, кто больше масштаб охватит, кто влепит метафорическую пощёчину посильней. Чей интеллект выше, чьё видение обширнее, чья картинка больше, а руки длиннее, чья паутина тоньше, чей яд более смертелен...

   Скорее нет, чем да - для него. Он был Обычным Джимом, работающим в книжной лавке два через три, курящим на балконе и пекущим печенье на полквартала вот уже два с половиной года. Он знал всех своих соседей по именам, знал их привычки, их секреты, у него были ключи от всех квартир, пароли от всех аккаунтов и коды от всех сейфов, всех замков, всех ячеек. Они были у него как на ладони, и он мог избавиться от любого - или от всех них - в любой момент так, что никто ни черта не заподозрит. Если вдруг ему станет скучно. Джеймс никогда не задумывался об этом в процессе - он просто делал, как умел, как привык, это была часть его натуры. Он просто по привычке плёл новую Сеть, чуть поменьше, с немного иными мотивами. Он знал все их имена и тайны, они верили ему все, но это не значит, что они стали значить для него хоть что-то большее, нежели просто куклы на его игровом поле.

   Чем для брата была эта улица? Почему эта? Тихий квартал, уединённость, третий этаж. Совсем не те масштабы - из этих окон не видно вообще ничего, не то что половину Лондона. Неужели они прятались? Заползли в раковину, как какие-нибудь раки-отшельники и не высовывали носа почти ни хрена.

   Впрочем, было же дело Паддингтонского Медвежонка... С четырьмя трупами, одним ушибленным на голову детектив-инспектором - и не просто каким-то рядовым, а обязательно тем самым Диммоком, что однажды вляпался уже в их паутину и чуть не перешёл дорогу Чёрному Лотосу - партией палёных мягких игрушек и одной потерянной, очень важной флешкой хрен знает с чем. Дело, которое почти столкнуло их нос к носу снова, разбитых и потерянных - пусть и частично по собственной воле - близнецов. Джеймс тогда был чертовски зол и чуть было не отравил братца шпинатом и фету, но сама история оказалась тогда увлекательнее, потому что за всей этой нелепицей стоял кто-то третий, кто-то посягающий на их Лондон, их игровую площадку, их песочницу. И сначала надо было вытравить негодяя, а потом уже устраивать - если устраивать - разборки между собой.

   В итоге флешка канула в лету. В данном случае - в Темзу. Последний человек, который якобы знал, что на ней, предпочёл перерезать себе горло, и Джеймс до сих пор считает, что на ней и не было ничего. Весь сыр бор был устроен как раз для того, чтобы выманить их обоих. Обоих. Ну, или как минимум его одного - не именно Джеймса, но того, кто носил фамилию Мориарти и не умер на крыше госпиталя в далёком уже 2011 году. В моменты особенно ярких приступов паранойи Джеймс был абсолютно уверен, что зачинщиком всего безобразия был Моран. Чтобы заставить его действовать, чтобы заставить ожить, очнуться от летаргического сна, в котором он пребывал всё это время. Пожалуй, он бы даже не удивился. Пожалуй, даже бы не рассердился. Пожалуй, даже был бы в каком-то смысле горд.

   Но проблема вернувшегося Джима и разрастающейся личной катастрофы волновала его больше, сжирала больше энергии и сил, а участившиеся приступы мешали сосредоточиться, подтачивали интеллект и выкашивали нейроны пачками.

   Он молча оборачивается к брату в комнату и, всё ещё не говоря ни слова, вновь обходит кровать и проверяет инфузионный пакет с кровью. Тот почти опустел, а посему Джеймс смачивает в стоящем на тумбочке спирту ватный тампон и присаживается на край кровати рядом с близнецом.

   - Много, - тихонько отвечает он на ранее оброненный Джимом вопрос, пусть тот и адресован был, скорее всего, Вселенной в целом, а не кому-то конкретному. - На самом деле для наступления достаточно тяжёлых и крайне неприятных последствий, достаточно потерять-то всего полтора литра. Чем дальше, тем опаснее, - он считает до шести, опускает глаза и аккуратно вынимает иглу капельницы из вены и втыкает её обратно в мешок. И почти сразу прижимает место укола тем самым ватным тампоном. - Это только кажется всегда, что крови в теле много. А как только доходит до дела, так сущая ерунда.

   Он тянется за эластичным бинтом и в несколько оборотов обматывает сгиб джимова локтя, закрепляя потом оставшийся свободным край. Эта повязка куда слабее и проще - она временная и не так важна, потому что тонкие следы уколов быстро затягиваются, не оставляя и следа. Затем берёт с той же тумбочки бутылку с водой и суёт её Джиму в руки.

   - Надо много пить, - веско добавляет Мориарти-младший, поднимаясь с кровати. - Это важно.

   Вздохнув, он вспоминает ещё одну просьбу. Она же и в какой-то степени ответ, на мучавший его чуть ранее вопрос "что делать?". Наконец он решается и расстёгивает верхнюю пуговицу на джинсах, в который раз обходя кровать - не ложиться же в грязном.

   Стянув залитую кровью одежду, он позволяет ей свалиться на пол, а сам медленно, чуть неуверенно и почти с опаской забирается под одеяло и двигается ближе к брату, чтобы согреть его своим теплом. Осторожно приобняв его чисто перебинтованной покалеченной рукой, младший прижимается лбом к виску Джима, закрывает глаза и делает глубокий вдох.

   - Уолтерс это мой психиатр, - коротко и спокойно произносит он. В былые времена старший брат никогда не участвовал в процессе. Не ходил с ним, не навещал после, не задавал вопросов. Джеймс был уверен - он и в самостоятельном личном порядке не интересовался ни его многочисленными врачами, ни диагнозами, ни таблетками, которыми его пичкали. Ничем. Сейчас навёрстывать упущенное уже поздно, без надобности, да и выглядит почти глупо - тридцать лет не быть в курсе, зачем же начинать? История уже успела стать слишком длинной. Но короткий синопсис последних лет он ещё мог набросать, не вдаваясь в подробности. - Один из последних.. Пожалуй, я бы даже сказал, на настоящий момент единственный. Моран настоял после инцидента с метом, - он  усмехается и чуть поворачивает голову, чтобы бросить короткий взгляд в сторону коридора и кухни. - И - предвещая твой следующий вопрос - да, я кололся. Всего один раз, но марафон был знатный. Бастиан сказал - слишком много галлюцинаций. Он может справиться со мной и моими демонами, но если я не собираюсь множить их в геометрической прогрессии, иначе они рискуют погрести под собой нас обоих.[AVA]http://i.imgur.com/K9AbOaI.png[/AVA][SGN]

http://funkyimg.com/i/2sBFY.gif

And I thought I was yours
forever
Maybe I was mistaken
but I just cannot manage to make it through the day..

[/SGN]

0


Вы здесь » iCross » Альтернатива » Au4